Люси Монтгомери - Энн в Эвонли

— Ну, конечно, детка.

— А он… не будет, как дядя Мирабель Коттон… бродить ночью по дому?

— Схожу-ка я сегодня к мисс Лаванде, — объявила Энн Марилле в пятницу где-то в середине декабря.

— Похоже, снег собирается.

— Я доберусь еще до снегопада и останусь там ночевать. Диана со мной не пойдет — у них сегодня гости. А мисс Лаванда наверняка меня ждет. Я не была у нее уже две недели.

С того памятного октябрьского вечера Энн несколько раз навещала Приют Радушного Эха. Иногда они с Дианой ездили туда кружным путем по дороге, иногда ходили пешком через лес. Когда Диана была занята, Энн ходила одна. Между ней и мисс Лавандой возникла теплая дружба — дружба женщины, сохранившей молодость души, и девушки, у которой отсутствие опыта возмещалось живым воображением и интуицией. Энн наконец нашла по-настоящему родственную душу; а в жизнь одиноко и замкнуто живущей старой девы, которой оставалось лишь тешить себя фантазиями, Энн и Диана привносили радость иной, полнокровной жизни, от которой она давно отошла. С их появлением каменный домик оживлялся и молодел. Шарлотта Четвертая всегда встречала их своей широчайшей — от уха до уха — улыбкой. В ту прекрасную неторопливую осень, когда ноябрь был похож на октябрь и даже в декабре еще вовсю светило солнце, а в полях стояла почти летняя марь, каменный домик порой ходил ходуном от проделок развеселившихся гостей и хозяйки. Но в эту пятницу декабрь, кажется, вспомнил, что он все-таки зимний месяц: небо вдруг нахмурилось, ветер утих и все в природе как бы замерло в предчувствии снегопада. Энн с удовольствием прошлась по серому притихшему лесу, и только когда она была уже на дорожке, окруженной вековыми елями, с неба начали тихо падать хлопья мягкого снега. За поворотом она увидела мисс Лаванду, которая сидела под раскидистой елью. На ней было теплое красное пальто и серебристо-серая шелковая шаль.

— Вы похожи на царицу лесных фей! — весело крикнула ей Энн.

— Я так и знала, что ты сегодня придешь, Энн. Я рада твоему приходу вдвойне, потому что я совсем одна. У Шарлотты Четвертой заболела мать, и ей пришлось уйти домой. Если бы ты не пришла, пожалуй, даже эхо и фантазии не скрасили бы мне одиночества… Какая же ты хорошенькая, Энн! — вдруг воскликнула мисс Лаванда, глядя на высокую стройную девушку с разгоряченным от ходьбы лицом. — Какая хорошенькая и какая молодая! Я тебе ужасно завидую.

— Вам тоже в душе всего семнадцать лет, — улыбнулась Энн.

— Нет, я уже старая, вернее, пожилая, — а это еще хуже, — вздохнула мисс Лаванда. — Иногда мне удается притворяться, что это не так, но потом вспоминаю, что мне уже сорок пять. И с этим я просто не могу смириться — хотя смиряются же другие женщины, — и до сих пор негодую, так же как когда-то, обнаружив у себя первый седой волос. Не надо, Энн, не надо делать вид, что ты понимаешь меня. В семнадцать лет этого понять нельзя. Я сейчас опять притворюсь, что мне тоже семнадцать, — когда ты здесь, это гораздо легче получается. 1ы приносишь мне в ладонях дар юности. Мы с тобой отлично проведем вечер. Сначала попьем чаю — что ты хочешь к чаю? Испечем-ка чего-нибудь, а? Ну-ка, придумай что-то очень вкусное и совершенно неудобоваримое!

Вечером в каменном домике звучал смех и веселые голоса. Занявшись выпечкой кекса и изготовлением помадок, мисс Лаванда и Энн веселились совершенно не подобающим для старой девы сорока пяти лет и степенной школьной учительницы образом. Затем, устав резвиться, они уселись на коврик перед камином в комнате мисс Лаванды, освещенной лишь языками пламени и напоенной ароматами стоявшей на туалетном столике открытой баночки с розовым маслом. Снаружи поднялся ветер, он вздыхал и подвывал за окнами, бросая в них пригоршни мягкого снега, — казалось, сотни вьюжных бесенят просились в дом.

— Я так рада, что ты пришла, Энн, — сказала мисс Лаванда, откусывая помадку. — Если бы не ты, я бы совсем расклеилась. Хорошо мечтать и притворяться днем при солнечном свете, а ночью, когда за окном бушует метель, на душе становится муторно, мечты как-то бледнеют и гаснут и хочется чего-нибудь настоящего. Но тебе это еще неизвестно. В семнадцать лет можно жить мечтами, потому что ждешь, что они вот-вот осуществятся. Когда мне было семнадцать, Энн, мне и в голову не приходило, что в сорок пять я стану седой старой девой, в жизни которой не осталось ничего, кроме фантазий.

— Ну, какая же вы старая дева? — возразила Энн, глядя в грустные карие глаза мисс Лаванды. — Старыми девами родятся, а не становятся.