В. Киселев - Месяц в Артеке

— Надя, так что же, надо и мне читать все так же, как ты про Пушкина? И этот неожиданный вопрос Кнопочки моментально снял с ее души мрачную подавленность.

Марк, Ольга, Алик и она, как представители первого отряда, пошли вместе в «Морской», на последнюю пресс-конференцию — с арабами. Марк решил, что Ольга при случае сумеет рассказать о целине (Ольга просияла), Алик — про Азербайджан; как-никак его республика, чья история связана с исламом, может оказаться полезной для бесед и в этом отношении.

— А ты, Надя, поделишься тем, как заслужила делегатскую путевку. За ними увязалась жаждущая рассказов Анечка, но все равно они шли как бы вчетвером. Только Алька никогда не был прежде таким сосредоточенным, а Ольга никогда не казалась такой красивой, как во время того памятного шествия. В своем воздушном платьице, насквозь просвеченном солнцем, подруга касалась сандалетками не камней, а облаков. Марк рассказывал о Мозжухине и Коваль-Самборском, обращаясь все больше к Ольге. Алик брел, понурив голову; странное дело, его не будоражили киношные истории. Зато Аннета прыгала вокруг, стараясь не упустить ни одного Маркова словечка.

На беседе ее ожидал сюрприз. За столиком ведущих оказался… Руди! Такой, каким она его и представляла: слегка косолобый, крупноскулый, в жестких завитушках, глаза застенчиво опущены. Только совсем тощий. Наверное, никогда в жизни он так и не отъестся… Она сидела вблизи, и видела, и слышала, как ее показали Руди: «Вот кто тебя нарисовал». (Постаралась Ольга).

А ей самой не пришлось беседовать, даже не удалось послушать выступления. Из-за этой встречи с Руди получилось так, что часа полтора она «работала на дружбу», как выразился после Алик. Едва ее показали Руди, как соседка, помнится, из Триполи, дала ей авторучку:

— Нарисой мина… — пришлось достать блокнот, вырвать листок и прочертить линию моря; выгнуть могучий контур Аю-Дага, произвести на свет горниста, написать: «Не забывай Артека!» Тут же десятки оливково-коричневых рук потянулись к ней за такими же листками. И она рождала то двух артековцев, смуглого и светлого, взявшихся за руки, то солнце в виде ромашки, то хороводы девчушек, то эмблему слета, писала: «Помни друзей!», «Пусть всегда будет мама!», «Береги мир!»

Встреча кончилась, нужно было идти на последний митинг, где должны были принять обращение к детям всей Земли, но ее оставили рисовать. Она едва успевала спрашивать: — Откуда ты? — Как тебя зовут? — Что тебе нарисовать? — вокруг теснилась очередь.

Сколько было в ее блокноте страниц? Сколько дали ей со стороны? И где они теперь, ее памятки? Хранят ли их ребята?

Бумага, и своя, и чужая, кончилась, и в поле ее зрения появился Алик. Она узрела его только тогда, когда возле поредело.

— Ты что делаешь? — ахнула она, удивляясь не столько его присутствию, сколько тому, что он расписывался на ее рисунках. Она вернула один листок и на обороте прочитала четкое: «Н. Рушева».

— Зачем ты это делаешь? — изумилась она еще более.

— Должны же они знать, кто рисовал для них в Артеке!

— Зачем?

Она как-то сразу и не осознала, что их оставили Ольга, Марк и Анечка, шла и возмущалась его нелепым своеволием.

— Глупейшие росчерки! Ты не должен был их делать!

— Все ставят на своих рисунках подпись…

— Кто это — все?..

— Ну, кто — все…

Она вышла из себя и ляпнула:

— Если б я не рисовала, ты бы со мной и не дружил!

Бесспорно — ляпнула. И весьма крепко. Тем самым она первая официально признала факт существования их дружбы. Во-вторых, Алика упреком дико огорошила. Он, загорелый, посерел. Они миновали развилку, где надо было бы свернуть на митинг. Картинка без слов: пошли, как автоматы, все дальше, в сторону Дворца.

Лимонная бабочка с лиловыми разводами привязалась к обоим и несколько шагов порхала между ними, натыкаясь то на нее, то на Алика и не поспевая прорваться в сторону. Она посторонилась и пропустила бабочку.

Так, в отвратительном молчании, они добрели до того участка, где ребята из разных стран оставляют в Артеке свои саженцы лавров и магнолий.

Привстали и начали перечитывать чудесные дощечки: «Дети Перу», «Дети Мали», «Дети Вьетнама» — симфония единства, признательности, мира. От Алика, наконец, послышалось:

— Когда я его догнал, то и не знал совсем, что ты художница…