Софья Шиль - История Мурочки

Тогда Михаил Иванович точно очнулся от своего горя.

«Негодный я человек, — сказал он, — я тут о себе плачу, а там люди гибнут». Взял и поехал туда. Приехал, увидел впалые щеки и трясущиеся ноги у людей, увидел, какой зеленый горький хлеб из лебеды и отрубей ели мужики, как они болели и умирали от такой еды, да и остался там. Неизвестно никому, что он там делал, куда ездил, как помогал. Только вернулся он уже на другой год, загорелый и постаревший. И рассказывал друзьям, смеясь: «Мне и дома моего довольно; какой я, в самом деле, помещик! Теперь пусть они хлопочут: их труды, их и земля»…

Когда узнал об этом Петр Иваныч, даже позеленел весь.

«Да ты с ума сошел! — кричал он на старшего брата. — Где это видано: ни с того ни с сего, тысячи десятин даром раздавать!» — «Да я у тебя ничего не прошу, Петя, — сказал Михаил Иваныч, — и вперед, даю слово, просить не буду». — «Совсем блаженный! — кричал Петр Иваныч. — Да ты подумал бы о моих детях: им бы хоть оставил после смерти, родным своим, а не пьяным мужикам!» Михаил Иваныч ничего не сказал брату. Он вскоре продал свой дом и стал жить в маленькой квартире, и по-прежнему собирались у него музыканты и художники.

Марья Васильевна помолчала. Молчала и Мурочка, пораженная этим рассказом. В первый раз в жизни ей довелось услышать, как человек пожертвовал всем почти состоянием для бедных, голодных людей. И этот человек был такой скромный и смиренный, и думать нельзя было, что он совершил такое великое дело!

Мурочка покачала головой.

— Так вот какой Михаил Иваныч! — проговорила она. — А я-то, а мы-то…

Яркая краска стыда залила её щеки. Она вспомнила, как Дима окрестил Михаила Иваныча прозвищами: «Акакий» и «жилец с тромбоном», и как она сама покатывалась со смеху.

Ей стало нестерпимо стыдно за себя.

А Марья Васильевна продолжала:

— Слушайте дальше. Через несколько лет случилась еще беда: брат его проиграл все свое состояние в карты и остался со своею семьей совершенно нищим. Тогда пришла к Михаилу Иванычу его прежняя невеста — жена брата — и со слезами умоляла спасти её детей. Михаил Иваныч не мог видеть ее в таком унижении и отдал ей последние свои деньги… Он переехал в маленькую комнату и стал давать уроки, чтоб заработать себе на хлеб.

— Ну, милая Марья Васильевна, — сказала взволнованная Мурочка, — а девочка, дочка-то его?

— Через много лет он женился на бедной швее, которая жила рядом. Но и тут Бог не дал ему счастья. Жена скоро умерла, осталась девочка-крошка. Куда было ее девать?.. Посоветовали ему, отдать ее в приют, а там, знаете, небрежно очень за детьми ходили. Девочка-то простудилась и умерла. И остался Михаил Иваныч опять один. Я всегда говорю Грише, — продолжала Марья Васильевна, которую тоже взволновало воспоминание о жизни её старого приятеля, — я всегда говорю Грише, что Михаил Иваныч — самый прекрасный, самый высокий пример для него. Только бы у Гриши было такое золотое сердце! Только нет: я замечаю, что Гриша иногда суров в своей справедливости. У него нет этой мягкости… И заметьте, Мурочка; никогда Михаил Иваныч не говорит про себя. Вы можете быть с ним знакомы хоть десять лет, — вы не услышите от него ни слова про то, что было…

— Что же те… брат с женой? — спросила, помолчав, Мурочка.

— Уехали тогда за границу и жили там очень хорошо, говорят. Теперь оба они уже умерли. Остались франты-племянники, которые, конечно, и знать не хотят бедняка-дядю.

Долго сидела Мурочка призадумавшись. При шла тетя Лиза, вернулся с урока Гриша, потом Аннушка прибежала за нею и увела ее до мой, а она все думала о Михаиле Ивановиче.

Так раскрылась перед нею еще одна жизнь как будто чья-то рука открыла новое окошко в тот незнакомый мир, который волновался за стенами Мурочкина дома.

С этих пор Мурочка стала так почтительна и робка с Михаилом Ивановичем, что смешно было смотреть на нее. У рояля теперь проходили самые лучшие её часы. Когда же Михаил Иванович делал ей замечание, она до того терялась, что ему оставалось только успокаивать ее, приговаривая:

— Только тот, того… не ошибается, кто ничего не делает. Не беда, не беда.

Михаил Иванович оказался очень строгим учителем. Он так любил музыку, что не мог видеть, если к ней относились спустя рукава.

— Михаил Иваныч, — робко, с почтением в голосе сказала Мурочка, кончив сонату и положив руки на колени, — а что, девочки играют на скрипке?

— Как же.

— А мне нельзя попробовать?

Михаил Иванович весь так и просиял.