Тревожная служба

Уже при первых словах обер-лейтенант Шарковски приказал одному из унтер-офицеров обстрелять из минометов рощу, откуда велась передача. Немного спустя послышались свист, шелест и разрывы мин в березовом лесу. Голос по ту сторону умолк.

«Ну, теперь да спасет господь наши грешные души! — проговорил пожилой солдат и туже подтянул ремень своей видавшей виды побитой каски. — Ивану это не понравится, сейчас он пошлет «благодать» на наши головы».

Долго ждать не пришлось. Огненный вал возник перед ними. Он катился прямо на них, и скоро все вокруг исчезло в огне и дыму. Таких мощных ударов им еще не приходилось испытывать. Каждому известно, что такое ад, но с таким адом они столкнулись впервые. Грохот взрывов, вой снарядов смешались со стонами и криками.

От сильного взрыва Бентхайма подбросило вверх и с такой силой ударило о стенку окопа, что он на несколько секунд потерял сознание. Когда он, с трудом приподнявшись, протер засыпанные землей глаза и огляделся вокруг, то увидел на том месте, где лежал старый солдат, глубокую воронку. Невдалеке Бентхайм заметил отброшенного взрывом Мертенса.

«Нужно помочь ему, — подумал он, — может, он еще жив?» В голове звенело, каждое движение вызывало боль во всем теле. Он подполз к Мертенсу и в ужасе отпрянул назад.

Навсегда врезалась ему в память эта страшная картина: рядом с головой оглушенного взрывом Мертенса лежала еще одна голова, вплотную с его лицом находилось другое лицо. На дне окопа лежала в стальной каске голова: старого солдата.

Бентхайм застыл на мгновение и хотел уже ползти обратно, но тут Мертенс открыл глаза. По мере того как он приходил в себя, Бентхайм видел, как в его взгляде проступал смертельный ужас. Он окликнул Мертенса, но тот ого не слышал и, боясь пошевелиться, как загипнотизированный, глядел на голову, которая лежала перед ним. Вдруг он с безумным воплем вскочил и кинулся бежать прочь от грохочущих разрывов. Бентхайм не успел опомниться, как Мертенс исчез в дыму. Не в силах двинуться с места и еще не сознавая, что произошло, он огляделся и увидел вокруг себя мертвых, услышал грохот взрывов, которые перепахивали все, что еще оставалось на этой высотке.

Бентхайм ощупал себя, попытался собраться с мыслями. Ему вдруг все стало ясно, хотя он еще продолжал лежать. «Если кто-то и уцелел, как и я, им не до меня, — подумал он. — Никто мне не помешает». Решение, которое он сейчас принял, было уже тысячу раз обдумано, просто раньше не было подходящей возможности, и более благоприятный момент, чем теперь, трудно было найти.

Действовать надо быстро. Прежде чем закончится артиллерийская подготовка и начнется атака этой тысячу раз проклятой высоты, он должен успеть отползти в сторону. Плотно прижимаясь к земле, Бентхайм пополз по направлению к березняку. Боясь, что артиллерия может в любую минуту прекратить огонь и кто-нибудь из людей Шарковски заметит его, он почти не думал об опасности с фронта. Быстрее, быстрее вперед, только вперед! Но он не успел проделать и половины пути, как огонь внезапно прекратился. Наступила гробовая тишина. Подгоняемый стремлением оторваться от «цепных собак», он продолжал бежать, вместо того чтобы залечь.

Вдруг он услышал позади себя пулеметную очередь, и в следующее мгновение острая боль пронзила ему ногу. «Так близко от цели! — подумал он и упал. — Лежать! — командовал он себе. — Лежать! Сюда они не сунутся, решат, что прикончили меня. Скорее бы темнело, тогда можно будет двинуться дальше».

Бентхайм остался лежать. Едва опустились сумерки, он кое-как перевязал рану и пополз дальше, приближаясь к советским позициям. Когда до березовой рощи осталось совсем немного, он начал петь. Пел детские песни, поскольку кроме маршей знал только песни, которые ему пела мать. Пел как можно громче, и советские солдаты поняли. Вскоре бойцы с автоматами на изготовку привели его в свое расположение. Там ему сразу же сделали перевязку...

«Добрых 20 лет прошло с тех пор», — подумал Бентхайм, отрываясь от воспоминаний. Невольно он ощупал свою ногу и улыбнулся — рана давно зажила.

Двадцать лет могут исцелить и не такую рану...

Он взглянул на дело, которое лежало перед ним и так живо напомнило о прошлом.

«Бывший солдат гитлеровского вермахта Бентхайм, — думал он, — дезертировал от залитого кровью невинных жертв фашистского знамени, приняв сторону тех, кто о оружием в руках отстаивал свое право на свободу и независимость. Этот солдат, направленный вскоре для проведения разъяснительной работы в фашистской армии, теперь полковник, а Мертенс, в прошлом также солдат нацистского войска, служит в пограничных войсках ГДР, майор, командир роты, представлен сейчас к награде». Поэтому и лежало его личное дело перед Бентхаймом, дело, в котором в основном говорилось о том, о чем Бентхайм и сам прекрасно знал, но не говорилось о самом главном, о чем Бентхайм не имел понятия. И это заставляло его сидеть здесь допоздна и не давало ему покоя.