Герман Вук - Городской мальчик

Герби до того удивился, оказавшись и тут виноватым, что не нашел слов.

– Просто сосиски тебе дороже меня, жирный ты поросенок. – Однако оскорбление было брошено с ласковой улыбкой. Прошлое кануло, словно мир родился заново, а Люсиль всегда была для Герби не кем иным, как обожаемой, преданной подругой.

– Я тебе покажу жирного поросенка, – весело сказал Герби. – Ну-ка, давай потанцуем. – Герби схватил свою любимую за руку и лихо пустился в пляс: раз-два-три-четыре. Они закружились, и Герби ощутил непобедимую уверенность в себе.

– Да ты хорошо танцуешь, – заметила Люсиль, чем довела его головокружение до опасной точки.

– Подумаешь, все равно это занятие для мартышек, но если надо, то надо.

– А нырять умеешь?

Мальчик сразу отрезвел, и его движения снова стали скованными.

– Что значит – нырять? – с напускной небрежностью спросил он.

– Ну, нырять. Все знают, что значит – нырять. Вон, как сделали Феликс и Сильвия.

В футе от них Феликс и Сильвия исполнили изящный «нырок». Заключался он в том, что мальчик отклонялся назад на одной ноге и сгибал ее в колене, а девочка наклонялась вперед и также сгибала ногу в колене. Занимало это всего мгновение и выглядело очень мило, но Герби такой пируэт показался сложным и опасным.

– Ах, это, – проговорил он. – Так любой может. Но я никогда так не делаю. Глупо как-то.

– А мне нравится. Давай нырнем.

– Нет.

– Да.

– Нет. Я сказал.

– Ну и вредина ты.

– Ныряют, – ухватился Герби за последний довод, – только малыши.

– Малыши? Вот балда. Смотри, дядя Смугл и тетя Бернис нырнули.

– Ну и пусть. А я не буду.

– Герби Букбайндер, какой же ты врун. Ведь ты не умеешь нырять.

– Ах, я не умею, да? Ладно же, вот тебе.

Безоглядно, как лошадь, несущаяся к пропасти навстречу неминуемой гибели, Герби нырнул. Он откинулся слишком далеко назад, попытался выпрямиться – не получилось, в панике схватился за плечи Люсиль и плюхнулся на спину, повалив на себя девочку. От удара задрожал пол. Хихикающие пары стали над ними кружком. Музыка смолкла. Люсиль вскочила на ноги со слезами стыда и гнева на глазах. Герби сел с глупым видом, в голове звенело. И черт его дернул ляпнуть при двух десятках мальчиков и девочек:

– Ведь говорил же тебе, не люблю нырять.

Само собой, раздался взрыв хохота. Люсиль обвела всех пылающим взглядом и выбежала за дверь. Герби поднялся с пола и последовал за ней. Дядя Сид, видя, что жертв нет, снова заиграл, и пары тотчас забыли о происшествии и одна за другой возвратились к своему приятному занятию.

– Уйди отсюда, – процедила Люсиль, когда Герби понуро подошел к ней в сумраке за дверью.

– Лю… Люсиль, прости меня.

Она презрительно сощурилась:

– Иди есть сосиски.

Герби взял ее за руку:

– Люсиль, помнишь, что ты сказала в музее? Ты сказала, что в лагере будешь со мной.

– Это было тогда. – Она выдернула руку.

Пока на земле живы люди, не будет иного ответа на Мольбу отвергнутого влюбленного, нежели слова: «Это было тогда». И отвечающему такой ответ всегда будет казаться достаточным, а слушающему его – бессмысленным. И так будет до скончания времен – жалобный вопрос, короткий ответ, – пока не померкнет солнце и не замерзнет земля, пока не стихнут ссоры влюбленных, – эти, быть может, последние человеческие звуки, которые подхватит стылый ветер.

– Ну чего ты, Люсиль, из-за того, что я один раз поскользнулся и упал…

– Слушай, уйди, а? Надоел… генерал Помойкин!

Впервые он услышал, как это прозвище слетело с ее нежных губок. По всем правилам ему следовало собрать остатки достоинства и удалиться. Вместо этого, на мгновение замерев в нерешительности, он взмолился:

– Ну, пожалуйста, вернемся, потанцуем еще. Хорошо ведь было.

Девочка задрала нос и отвернулась.

– Я вернусь одна. И не смей ходить за мной. Я здесь с Ленни. – И была такова.

Не ведая, что делает, Герби поплелся в темноте по направлению к озеру. Юное сердце изнемогло от душевных взлетов и падений нынешнего вечера, чувства его омертвели, как у седого старика, и будущее представлялось по-стариковски безнадежным. Бредя в беспамятстве по росистой траве, через кусты, на свет костра, он устроил себе судилище. Ведь он же клоун, толстый недомерок, путается под ногами на бейсбольной площадке, не умеет «нырять», врет на каждом шагу, а вранье его шито белыми нитками и ему же выходит боком, да и возраст у него цыплячий – одиннадцать с половиной лет. Казалось, ни по одному из этих пунктов не предвидится перемен к лучшему, даже в возрасте. Ему, похоже, всегда будет одиннадцать с половиной.