Иван Супрун - Егоркин разъезд

— Уму непостижимо, человек переродился на глазах! — говорил с улыбкой Антон Кондратьевич.

— Погоди, — отвечал Тырнов. — Он сейчас, перед приездом большого начальства, соблюдает пост, боится жалоб. А вот когда начальство проедет — настанет великое воскресенье. Уж тогда-то он примется «христосоваться» с таким усердием, что не возрадуешься.

Раз, а то и два в день приезжал со станции Протасовка старший дорожный мастер Артюхин — важный, седобородый, с крючковатым носом старик. Раньше, когда ему приходилось бывать на разъезде, он перво-наперво подлетал к казарме, где жил Самота, заходил в палисадник и садился за столик. Жена Самоты выносила ему кринку холодного молока. Он выпивал его, затем перебирался в тень, выкуривал трубку и только после этого отправлялся на место, где шла работа. Теперь же Артюхин проносился мимо казармы прямо на перегон.

Егорка хорошо знал, что происходило на станции и вблизи нее.

Рабочие переносили на новое место старые шпалы, рельсы, костыли, битый кирпич и другой хлам. Это доставило всем ребятишкам немало хлопот: нужно было вовремя и незаметно вытащить из своих укромных мест накопленное добро и припрятать его. Егорка с Гришкой успели это сделать — о готовящемся разгроме старого склада они узнали накануне, — а некоторые ребятишки ничего не слыхали, и большая часть их «сокровищ» погибла.

Работа путейцев очень нравилась Егорке, он думал: «Сейчас, наверно, такого хорошего разъезда, как наш Лагунок, во всем свете не сыщешь». По его мнению, только так, а не иначе должны были думать и другие, но он ошибся: нашлись люди, которые не разделили Егоркиных восторгов, и первым из них оказался дяденька Тырнов.

Как-то под вечер Егорка и Гришка вертелись около кладовой. Леонтий Кузьмич и Пашка Устюшкин прикатили с перегона вагонетку, чтобы погрузить на нее накладки с костылями. Прежде чем приступить к работе, они сели перекурить.

— Если бы директор дороги приезжал каждый месяц, то наш околоток красовался бы, как картинка, — сказал Пашка.

— А мы с тобой подохли бы, — ответил Тырнов. — Ведь по девятнадцать часов в сутки шпарим!

— Зато порядок.

— Порядок… — Леонтий Кузьмич крепко затянулся цигаркой, плюнул с ожесточением и продолжал: — А для чего и кому нужен этот порядок? Только для того, чтобы начальнический глаз смотрел ласковее. Камешки всякие красивенькие укладываем, ровные бороздочки проводим, со всяким хламом зачем-то кажилимся, а самое главное запущено: шпалы-то нужно почти сплошь менять, верхний покров пути тоже надо обновлять, и не в двух-трех местах, а, почитай, на всем околотке. Или с костылями? Привезем вот сейчас триста штук и будем вбивать их в гниль, в труху. Нет, это не настоящая работа. Это — катавасия.

— Как?

— Катавасия — вот как.

Когда рабочие укатили вагонетку, Егорка и Гришка заспорили. Гришка утверждал, что дяденька Тырнов сказал правду, что то же самое говорят все рабочие в бараках, а Егорка доказывал: «Нет, не правду» — уж больно ему хотелось видеть Лагунок красивым.

— Чем спорить, Егорка, давай лучше пойдем сейчас на перегон да проверим, — предложил Гришка.

— Выдумал тоже — «проверим». Как же мы будем проверять, если нет у нас никакого инструмента: ни железных реечек, ни молоточка с длинной ручкой, ни ключей?

— Железные реечки да молоточек с ключами не нужны: ими проверяют рельсы, а мы с тобой спорим из-за балласта и шпал.

— Вот это сказанул! А шпалы и балласт как проверяют?

— Балласт глазами да голыми руками, а шпалы можно вот чем: — Гришка поднял с земли большой ржавый гвоздь.

— Гвоздем?

— Ну да, ткнешь им как следует в шпалу и сразу же узнаешь, гнилая она или нет. Пошли!

— Иди ты от меня со своим гвоздем!

— Ага, струсил? — подзадорил Гришка.

— Кто струсил?

— Ты.

— Ни в жисть! Раз так, то пошли!

Егорка сорвался с места. Вслед за ним устремился и Гришка.

Ребята взобрались на насыпь и направились к стрелочной будке.

Егорка подошел к стрелкам и удивился.

Еще позавчера днем, когда он приносил обед отцу, тут все было по-старому; чернел слежавшийся, пропитанный мазутом, балласт; на потрескавшихся шпалах, под рельсами, виднелись большие вмятины; во многих железных подкладках зияли дыры — не хватало костылей.

А сейчас — вот это здорово! — балласта почти не было: его заменили чистенькой серой щебенкой. Вместо шпал лежали здоровенные просмоленные брусья. Не оказалось и старого с выщербленным концом передвижного рельса. На чугунных плитах, густо смазанных мазутом, красовался новый рельс, крепкий, без единой зазубринки, с острым, как кинжал, концом.