Вильям Козлов - На старой мельнице

– Где «НП»?

Митька смотрел на них и улыбался. Сейчас он чувствовал себя настоящим командиром.

– Маскировка что надо, – сказал он.

Подошли к самой ели и только тогда рассмотрели среди густых колючих ветвей чёрный деревянный настил. Ре­бята обступили ствол, щупали его, ахали:

– Толстущий-то!

– Как партизаны забирались наверх?

– Смотрите! – Стёпка подпрыгнул, уцепился за какой-то короткий сук, потом за другой и через минуту при­топтывал ногами по шаткому настилу.

Ребята, раскрыв рты, смотрели на Тритона-Харитона.

– Залезайте сюда-а! – крикнул Стёпка. – Всё кругом видно-о!

Огурец попытался дотянуться до первого кривого сука, торчавшего высоко над головой, но ничего из этого не вышло.

– Стёпка длинный, ему хорошо, – сказал он. – А меня подсаживать надо.

– Давай подсажу, – предложил Митька.

– Я тяжёлый, – сказал Огурец и отошёл в сторону.

– Тритон, – крикнул Митька, – слазь!

Стёпка спустился.

– Думаете, это сучья? – показал Лесник на ствол. – Это партизаны колышки вколотили, чтобы легче было за­бираться.

Партизанский лагерь был разбит на границе бора с лощиной, заросшей орешником и терновником. Сразу за лощиной начиналось болото. Партизаны знали тайную тропу через трясину. В случае, если бы нагрянули каратели, они могли бы всегда скрыться. Немцы много раз пытались нащупать партизан, но без успеха. Партизаны – местные старожилы – хорошо знали свои леса и всегда исчезали из-под самого носа у карателей.

Всего в лагере было три большие землянки. Две обвалились, а одна сохранилась. Вместо трубы – пень с дыркой. Стёпка первым спустился в землянку и из сырой, затхлой темноты крикнул:

– Заходи!

Ребята гуськом спустились по гнилым ступенькам в землянку. Там было темно, пахло старыми листьями и плесенью. Кто-то наткнулся на деревянные нары.

– Чего тут стоять? – сказал Огурец. – Пошли наверх.

Глаза понемногу привыкли к темноте. Ребята стали различать предметы. Посередине землянки стояла ржавая бочка с обгорелыми боками. Партизанская печка. Нары в два ряда перегородили всю землянку. Под ногами навалены сухие еловые лапы.

Стёпка вполголоса стал рассказывать, как здесь жили партизаны. Митька всё это знал. Стёпкин отец был начальник отряда, а Митькин – его правая рука – начальник разведки.

Спал Митькин отец вот на этих нарах, где одна доска выломлена… А выломил эту доску дядя Гриша. Головой. Караульный объявил тревогу, Харитонов вскочил со сна и вышиб доску.

Митька потихоньку выбрался наверх. Уселся под елью и стал смотреть на болото, над которым парили два ястреба. Он ни о чём не думал, просто сидел и смотрел на болото. Время куда-то провалилось, перестало существовать.

Сначала он видел ястребов, рыжие кочки на болоте, косматые облака, наползающие из-за вершин деревьев. Потом краски стёрлись, растворились… Митька видел веселое лицо отца, хмурое, озабоченное матери, маленькое крысиное тётки Лизы…

– Лесник, спишь? – Тритон-Харитон стукнул Митьку по плечу. – Сейчас картошки нароем – костёр запа­лим. – Стёпка посмотрел на небо, почесал затылок: – Эх, кабы завтра не в школу, можно было бы с ночёвкой… Как партизаны!

– Пойдём картошку копать. – Митька поднялся и спросил: – Кто костёр запалит?

– Могу, – сказал Огурец.

Митьке Огурец не нравился. Какой-то он скользкий. Всё время норовит проехаться на чужом горбу. И костёр разжечь согласился неспроста: не хочет сучья собирать.

– Костёр Серёга Воробьев разожжёт, – сказал Мить­ка. – А ты шагом марш – за хворостом.

– Серёга не умеет.

– Опять споришь?

Огурец, бросив исподлобья на Митьку ненавидящий взгляд, побрёл за хворостом.

Картошка росла сразу за землянкой. Вот уже много лет никто её не сажал, не окучивал, а она росла себе среди лесной травы и пней. В отличие от домашних – клубни были мелкими и с прозеленью. Но, когда толстым суком разгребли горячую золу и выкатили чёрные, пропёкшиеся картофелины, у всех слюнки потекли.

– А соль? – вспомнил Серёжа Воробьёв, перекатывая в руках половинку дымящейся картофелины.

Соль не догадались захватить. Но и без соли картошку съели.

Пока в золе были печёные клубни, Петька таскал их, ел и помалкивал, а когда кончились, вытер толстые губы рукавом рубахи, сплюнул в золу и сказал:

– Теперь будет…

– Что будет? – спросил Митька.

– Увидишь.

– Слушай ты его, – усмехнулся Стёпка. – Треплется.

– Схватит брюхо, – запоёте, – сказал Огурец.