Георгий Струмский - Наско-Почемучка

В кабинете на полках стояли птичьи чучела.

Капитан и трое помощников играли в карты. На полу валялись окурки.

— Разрешите доложить, гос’дин капитан. Совсем никак не стирается.

— Что-о-о?!

— Звезда, гос’дин капитан. И автоген не берёт.

Капитан, не отрывая взгляда от карт, схватил воронье чучело и шваркнул его в фельдфебеля. В эту ночь ему жутко не везло в карты.

— Убирайся вон! — И вздохнул: — С дураками приходится иметь дело.

Мёртвые глаза птичьих чучел смотрели холодно и безразлично. А живые чучела — защитники царя и отечества — пили и пели:

Я слушал, до боли стискивал кулаки, прижимаясь к холодной школьной стене. Меня охватывали гнев и отвращение.

Васил в эту тревожную ночь куда-то пропал. Сказал, что ему нужно связаться с товарищами из соседнего села.

Я пытаюсь не думать о жандармах и не могу. Этот тёплый вечер принадлежит им. И школа — тоже. И эти съёжившиеся от страха деревенские домики. И Харьков — их. Немцы осаждают Ленинград. Красноармейцы отступают — запылённые, усталые. Я видел кинохронику военных лет.

И горна нет, и пионерский наш отряд далеко. Бай Владо, избитый палками и пинками кованых ботинок, бредит в подвале. Он всё повторяет в бреду то магическое слово «братушка», которое мы, болгары, считаем русским, русские считают болгарским. А оно ни русское, ни болгарское. Оно родилось неведомо когда в раскрытых навстречу братской любви душах наших дедов.

В эту тёплую ночь возле школьной стены меня пробирает холод. Я прислушиваюсь к стонам бая Владо, к тихому шёпоту Веры, пьяному пению жандармов.

Я когда-то там, у себя, прочёл стихи, в которых была такая строчка: «Родина, накажи меня, когда вернёшь меня в свой вчерашний день». Я тогда не понял правды и горечи этих слов. Кажется мне, что сейчас я их понимаю. Родина, не наказывай меня, когда вернёшь меня в свой вчерашний день. Наско дёрнул меня за рукав:

— Хватит тут торчать. Надо предпринимать что-нибудь.

Надо найти Ивана.

Мы бросились вниз по насыпи, окружавшей школу, и побежали изо всех сил. Мы неслись вдоль реки, по её левому берегу. Места эти были нам уже знакомы, поэтому можно было, не оглядываясь, мчаться так, как бегут, спасая свою жизнь. В страшном напряжении ежесекундно ждали мы с Наско выстрелов в спину.

Иван! Ива-ан!

Ничего не слышно.

Мы бежали в ночь, всё дальше и дальше от зловещего «завтра» капитана Пантева.

Мы остановились под ракитами и прислушались. Слышался только шелест ветра и неутомимый лягушиный хор.

Иван! Ива-а-ан!

Чу! Кто-то поёт. Иван любил напевать эту песню в тихие вечера, закинув руку на плечо другу:

Иван лежал в лесу, прислонившись к сухому стволу поваленного дерева, его белая рубашка потемнела от крови. Иван открыл глаза:

— Что там шумит внизу? Идут товарищи?

— Нет, это трактор рокочет.

— Плуги почистили? Мотор не забыли смазать?

— Иван, они никак не могли стереть звезду. Фердинанд Пантев приказал даже автоген приволочь, а буквы и звезда всё равно остались.

— Приподнимите меня, чтоб я мог видеть… Ничего не вижу. Когда ж это рассветёт?

— Иван, знаешь, у бая Владо на чердаке нашли два пистолета и стеклограф. А в Велинове, говорят, обнаружена целая типография, пушки и пулемёты. Людям жаль, что нашли, но все радуются тому, что партизаны так хорошо вооружены.

— Что? Пулемёты и типография? Пусть, пусть так думают. Легенда тоже может сделать своё дело.

— Иван, вот, выпей водички…

— Спасибо, Наско… Ребята, завтра мне исполнится двадцать три года… Ещё не светает? — Иван приподнялся на локте. — Человек не может жить без завтрашнего дня. Знаете, ребята, ни один человек не может жить без завтрашнего дня… Что вы так на меня смотрите? Не бойтесь. Не умру я. Товарищи меня не оставят… Рассказывайте, рассказывайте, что там в селе у нас. Сядьте поближе ко мне, я хочу вам что-то сказать…