Николай Омельченко - Повести

— Вот смотришь иногда издали на огонь, ну, например, когда на пароходе проплываешь мимо и видишь костер на берегу или еще где-нибудь, и огонек костра кажется таким одиноким, сиротливым, — заговорила Зойка, ближе подвигаясь к огню и поеживаясь, — и никогда не задумываешься о том, что этот костер словно объединяет всех, все жмутся к нему поближе, он как бы роднит всех, так, наверное, было и много-много лет назад, сотни, тысячи лет, правда?

— Снова Зойка растворилась в веках, — заметил Генка.

— Бросай рыбу! — сказала ему Наташа, когда вода в банке закипела.

— Интересно, почему это вдруг ему такое право предоставляется, — проворчал Борис. — Окуня поймал Роман.

Наташа ничего не ответила, лишь коротко дернула плечами и продолжала куском стекла чистить густеру. Руки и даже лицо у Наташи были в рыбьей чешуе, а одна ее блестка умудрилась прилипнуть на самом кончике носа, и Наташино лицо от этого такого крохотного пятнышка слегка изменилось.

— Это как поощрение на будущее, — усмехнулась Зойка.

Генка не бросил, а осторожно, неторопливо, что на него вовсе не было похоже, опустил рыбу в кипяток и тут только ответил:

— Роман, как капитан, не должен соваться в поварские дела, да и потом… товарищи матросы, не кажется ли вам, что нам попался чересчур разговорчивый женский персонал? — Он прищурил глаз, словно прицеливаясь, и зорко посмотрел на Зойку.

— А язык для того и дан людям, чтобы разговаривать, — уверенно изрекла Зойка, сердито отвернулась от Генки, но тут же, глядя на закат, заливший полнеба, с восторженной счастливостью вздохнула: — Поглядите-ка только, красотища-то какая!

И все обернулись, долго и молча смотрели.

Закат и действительно был каким-то необыкновенным. Краски сгустились, из светло-алых они стали жарко-красными, а затем, будто остывая, все тяжелели и тяжелели, наливаясь чернотой, и наконец и совсем гасли, лишь кое-где в густых, плотных ветвях уже невидимого леса в последний раз вспыхивали далекими потухающими угольками. Становилось все темнее и темнее, и вот матово сереющая над лесом полоса неба, все еще излучавшая робкий свет, тоже погасла, как бы истаяла, и на землю тут же осела такая тьма, что ни кустов, ни травы, ни даже больших толстенных осокорей не было видно. Зато костры теперь словно выросли, казались большими, радостно полыхающими. И все почувствовали особое удовлетворение от того, что успели многое сделать до наступившей темноты — запастись дровами, почистить рыбу и поставить варить грибы и компот. Сейчас все это варево на кострах пахло так аппетитно, что ребята даже на время замолчали, сидели, завороженно глядя на огонь. В кострах постреливало, а иногда они напевали гудящими, словно какими-то далекими голосами протяжную монотонную песню.

— А вот кто скажет, как, например, дикари каменного века спали у костра, головой к нему, ногами или спиной, а? — спросил Борис и обвел своими всегда немного грустными глазами розовые от костров лица своих товарищей.

— Я читала, что ногами к огню, — ответила Зойка.

— А почему именно ногами к огню? — допрашивался Борис. — Ведь спиной или лицом намного теплее…

— Наверное, чтобы голова была свежей, — неуверенно заметила Зойка.

— Точно, — всхлипнул, хотя и сдержал смех Генка. — Питекантропы больше всего на свете боялись мигрени, боялись потерять способность тонко и глубоко мыслить.

И тут уж Генка дал волю своему смеху, смеялись и остальные, даже Зойка тоненько и заливисто хохотала. А потом, когда смех унялся, Роман заметил серьезно:

— А по-моему, дикари спали ногами к огню потому, что если кто подкрадется напасть на них, то глаза, не ослепленные огнем костра, сразу же разглядят, заметят врага.

— Верно, — словно нехотя согласился с ним Борис.

— Капитаны всегда не только вперед, но и в глубь веков видят дальше других, — усмехнулся Генка.

— А еще я читал, — сказал Борис, — что дикари, перед тем как ложиться спать, наедались доотвала.

— Не завидуй, у тебя это сегодня не получится, — усмехнулась Наташа.

Борис стал на колени, наклонился над банкой, понюхал, покачал головой:

— Какой запах, и, кажется, ушица уже готова! Кто снимет пробу?

— Давай, ты ведь в этом деле мастер! — повелительно разрешил Роман.

Борис вынул из длинного узкого кармана джинсов что то тускло блеснувшее, неторопливо опустил его в банку, поднес ко рту.

И тут все разглядели, что в руках у Бориса самая обыкновенная ложка.

— Ну да, Борис есть Борис, — изумленно воскликнула Наташа и даже всплеснула руками. — Только подумать все у него погибло самое ценное, а ложка осталась, ложку он в какой-то тайник спрятал!