Николай Омельченко - Повести

Роман намертво уцепился за один из бортов рассыпавшейся лодки. Борт выскальзывал, переворачивался, будто пытаясь подмять его под себя. Отчаянно борясь, Роман все же удержался за него, изо всех сил, почти инстинктивно, бил по воде ногами, в то же время до странности ясно слыша, как Наташа кричала ему:

— Чокнутый, да на кой же тебе сдалась эта проклятая рухлядь, спасай рюкзак, он рядом, еще не утонул, да хватай же!

Роман не видел ни рюкзака, ни барахтавшихся в воде товарищей. И лишь когда ощутил под ногами дно, как сквозь туман, рассмотрел стоящих на берегу мокрых Бориса и Генку, а чуть поодаль — Наташу. Она стояла на одном колене и, держа на вытянутых руках перевернутую вниз лицом Зойку, трясла ее. Та, видимо, захлебнулась, судорожно хватала ртом воздух, рвотно откашливалась и стонала.

Но вот Зойка, наконец, пришла в себя, села на песок, зябко поводя плечами, конфузливо и рассеянно улыбнулась.

— Я бы сама спасла хоть один рюкзак, да вот Зойка воды нахлебалась, и пришлось тащить ее к берегу, — с сердитым упреком сказала Наташа Роману, который, все еще тяжело дыша, молча и виновато смотрел на ребят.

— Если говорить откровенно, то и действительно, на кой он тебе, этот борт? — сказал Борис, снимая кеды и выливая из них воду.

— Как это — «на кой»? — хрипло произнес Роман, не зная, что отвечать ребятам. Не говорить же им правду! И тут же сказал первое, что пришло в голову: — Мне-то лично он ни к чему, если один-единственный, а вот если бы вы все по одной части спасли, вновь склеили бы лодку. А теперь как нам без нее? Ведь мы, кажется, на острове?

Борис, самый высокий, узкоплечий и очень худой, медленно повертел головой, проговорив удручающе:

— Откровенно говоря, мы и действительно, кажись, на острове.

— Ха-ха-ха, робинзоны?! — расхохотался Генка. Он всегда смеялся в самые неподходящие моменты. Это у него могло случаться на уроках, на улице, в музее, в кинотеатре. Не раз ему за это доставалось. И сейчас ребята уставились на него сердито, с неприязнью.

— Да я вовсе и не потому смеюсь, что мы потерпели кораблекрушение, — поняв, что смех его пришелся, как и всегда, не к месту, стал поспешно оправдываться Генка, — а потому, что… — Он вдруг как-то коротко всхлипнул, и все вновь недовольно уставились на него; Генка всегда, перед тем как смеяться, вот так всхлыпывал. Но смеха не последовало, сдержался Генка и продолжал уже с нарочитой серьезностью, сняв ковбойку и выкручивая ее: — А потому, что Борька, только лишь отчалили мы, предлагал перекусить, он как чувствовал, что останемся без провизии. У Борьки все чувства через желудок, он, обжора, даже опасность чувствует своим тощим животом.

— Я не обжора, — сказал с обидой Борис, — а просто у меня всегда обостренное чувство к еде. Ем и почти никогда не наедаюсь. Обжоры — толстые, а я худой. Это у меня наследственное, от дедушки, он, как вам известно, в концлагере сидел. Несколько лет мучительно голодал. Вот и мне передалось это по генам, наследственное это у меня. Понял, дурносмех?

Борис, держа кеды в руках и говоря все это, даже сделал несколько шагов к Генке, угрожающе насупившись.

Видя, что ребята готовы поссориться, вмешался Роман.

— Хватит, хлопцы, — сказал он строго. — Не до пустых разговоров сейчас. Прежде чем решать, что нам делать дальше, надо высушиться, нужен жостер. Мои спички остались в рюкзаке. У кого-нибудь есть при себе?

— Есть. — Генка вынул смятый, мокрый коробок.

— Ну что ж, — вздохнул Роман, — вначале будем их сушить.

Он высыпал спички на ладонь, посмотрел на небо, оглянулся по сторонам, высматривая место, где бы лучше их подсушить, взошел на песчаный пригорок, подобрал несколько сухих широких листьев и стал осторожно раскладывать на них спички.

Мальчишки тем временем разделись и, оставшись в плавках, развешивали свои брюки и рубашки на невысоких прибрежных деревцах; девчонки пошли отжиматься в кустарник.

— Не заблудитесь! — бросил им вслед Генка.

— Ой, как здесь тепло, какой горячий песок и какое ласковое солнце! — донесся из кустов голос Наташи.

— А мне все равно очень холодно, — тихо сказала Зойка.

— Это оттого, что ты испугалась, вот и дрожишь до сих пор, — проговорила Наташа.

Конечно же, солнце уже было далеко не таким жарким, как это представлялось Наташе. Но все же его полуденные лучи еще заботливо согревали землю, песок, кусты, траву и деревья; это заботливое тепло хорошо ощущалось всем вокруг: сухо и приятно потрескивали опадающие листья, хлопотно булькала у берега река, успокаивающе шуршал песок под ногами у ребят, плавно, чуть-чуть поблескивая, плыли над головой, цеплялись за ветки и жухлую коричнево-красную траву на взгорке беззвучные прядки паутины.