Николай Омельченко - Повести

— Воображает перед Зойкой, — сказал Борис Роману. У обвалившегося обрыва, прошитого серыми, как алюминиевая проволока, корнями, Борис углубился в кусты, крепко и терпко пахнувшие палой листвой, а Роман пошел вдоль берега, здесь можно было найти больше дров: сильное течение реки прибивало к берегу разную щепу и мелкие доски. Вскоре он насобирал их целую охапку да еще подобрал старое поломанное весло. Оно было мокрое и тяжелое. Роман шел вдоль берега и рассматривал весло, когда вновь заметил неподалеку какую-то длинную связку, застрявшую между прибрежных камней. Волны старательно раскачивали ее, как бы пытаясь снова вернуть в реку. Но Роман успел, подбежал быстро и тут только увидел, что это удочки, соскользнувшие с их лодки. Бросив на песок дрова, он поднял удочки, оглянулся. Отсюда, из-за обрыва, никто не мог видеть его. Роман положил удочки рядом с веслом и дровами, осторожно придерживаясь за прибрежные камни, колючие от прилипших к ним ракушек и осклизлые от водорослей, вошел по пояс в воду, присел, окунулся с головой раз, другой, отфыркался, выскочил из воды, подхватил свою добычу и побежал вдоль берега, крича:

— Поймал, поймал!

— Кого поймал? — вынырнула из-за кустов Наташа.

— Не кого, а что, не видишь разве? Удочки… Смотрю, плывут по самой середке реки, ух и течение же там, просто жуть, еле выплыл с ними.

Подошли Борис и Зойка. Они слышали, о чем говорил Роман.

— Логически, если они плыли посредине реки, то давно бы очень далеко уплыли, — сказал Борис.

— Все ты ставишь под сомнение, — усмехнулась Зойка, — ты лучше поблагодари Рому, теперь будет рыба, и ты не умрешь от голода.

— Рыбу надо еще поймать, — бросая на песок ветки и пожелтевшие мятые газеты, скептически заметил Борис. — А насчет того, умрем от голода или нет, — это еще вопрос. Я выносливый, по генам выносливость передалась…

Появился Генка, он шумно продрался через кусты, таща за собой усохшее деревцо.

— С корнем выворотил? — нахмурилась Наташа.

— Оно само выворотилось, только дотронулся до него… А удочки наши как сюда попали?

— Роман за ними на середину реки плавал, — щурясь, как бы пряча в глазах усмешку, сказала Наташа.

Роман не ответил, он неторопливо ломал сушняк, подложил под него сухой бурьян и, став на колени, чиркнул спичкой. Она загорелась, от костерика лениво и как бы нехотя потянулся дымок. Потом трескучий огонь пробился в глубь костра, затрещали, корежась, сухие ветки и стебельки бурьяна.

— Работай, ребята, — сказал Роман, — давайте вначале, что посуше да потоньше, а потом можно будет подкладывать все, что угодно.

Костер горел ярко, постреливая и пыхая то в одну, то в другую сторону таким обжигающим жаром, что ребята отскакивали от него, боясь не так за себя, как за одежду, — каждый, стоя на коленях, держал перед собою на вытянутых руках джинсы. Лишь у Зойки в руках ничего не было. Она протягивала их к самому огню, потирала с наслаждением круглые, полноватые плечи.

— А ты чего не сушишь одежду? — спросил у нее Роман.

— Ждать мы тебя не будем, — сказал Генка, — высушимся и пойдем.

— Пойдем пищу искать, — добавил Борис.

— Посмотрим, у кого раньше высохнет, у вас у костра или у меня на солнце и ветерке, — ответила Зойка.

— А и верно ведь, — засмеялась Наташа и порывисто обняла Зойку. — Верно, моя умница!

Всхлипнул Генка, рассмеялся каким-то нарочито надсадным кашляющим смехом и закричал:

— Так за что же мы мучились, зачем морочились с этими проклятыми дровами и костром? — Он устрашающим взглядом посмотрел на Романа. — Ты опять во всем виноват, капитан?

— Я, если мне вменять в вину то, что заставил вас дважды согреться. Один раз, когда вы собирали дрова, а другой у костра, — ответил спокойно-снисходительно Роман и, поднявшись с колен, повесил свои джинсы на куст рядом с Зойкиными.

И все последовали его примеру, страшно довольные тем, что избавились от скучнейшей работы — держать на вытянутых руках у костра свою одежду.

Потом снова уселись к костру, и каждый подбрасывал в него то ветку, то щепку, а Роман поправлял пылающий сушняк старым, теперь уже обуглившимся веслом.

— Сюда бы пару картошечек, — вздохнул Борис, — мечта!

— Тоже мне — мечта! — хмыкнул Генка.

— А у тебя и такой нет, — огрызнулся Борис, — ты вообще не способен мечтать даже о картошке.

— Неправда ваша, дядя, я тоже мечтаю. Если хочешь знать, я мечтаю стать самым сильным человеком на земле.