Николай Омельченко - Повести

— Тетя, а вы Семена Яковлевича Короткевича не знали там?

Иришка поняла, где это «там», подошла на минутку к девочке.

— Нет, не слышала, не знаю. Это твой папа?

— Да. Писем от него долго нет… Уходил на войну, обещался скоро вернуться.

— Вернется, вернется, девочка… Тебя как зовут?

— Оля.

Иришка машинально пошарила в карманах жакетика, хотелось что-нибудь найти там и угостить девочку. Но в кармане, кроме горстки семечек, ничего не нашлось. Она протянула их девочке.

— На вот, это из Киева…

— Спасибо, — сказала девочка и спросила: — А Киев тоже горел, как и наш Мозырь?

— Горел, Оля…

— А как же он такой большой и каменный, а горел?

— А вот так и горел, — молвила Иришка. — Жди, пана вернется.

И, не зная, что еще сказать девочке, побежала к сходням.

Перед новым рейсом Саша успел набежать на почту. Там его ожидало сразу два письма — от отца и матери. Счастливый, он вернулся на пароход, забился между ящиками на задней корме. Здесь никто не помешает читать, да и не хотелось, чтобы кто-нибудь был свидетелем его взволнованности, его радостного возбуждения.

Это были первые письма, которые он получил во время навигации. Мама слегка журила его за то, что он все же не послушался ее, не пошел в школу, а поступил работать. В письме было немало давно привычных, милых слов: «береги здоровье», «слушайся бабушку», и в том же роде, мама все еще считала его маленьким, таким, каким помнила перед уходом на фронт. О себе она писала немного и скупо. Все, мол, хорошо, все по-прежнему. Саша уже знал, что такое «все хорошо» у военного хирурга. Минувшие сутки, раненые, военврач Сай, не выходившая всю ночь из операционной… В маминой фронтовой жизни все это уже четвертый год.

Отцу перед уходом в плаванье Саша написал, что новостей у него особых нет и хоть мечта его сбылась — теперь он матрос, но рассказывать о себе ему нечего, еще ничего настоящего он не сделал, не совершил.

Отец по этому поводу отвечал: «Вот уже сколько, Саша, длится эта страшная, навязанная нам фашистами война, и нет сейчас ничего более славного, более священного, чем отдавать себя всего той, пусть даже маленькой, работе, которая помогает разгромить врага. Я рад, что ты повзрослел и в силу своих возможностей тоже трудишься на благо общей победы. И если ты еще не успел, по твоему выражению, сделать ничего особого, значительного — не беда. У тебя все еще впереди. А примером для тебя пусть служат героизм наших воинов, славный труд работников нашего тыла. Да тебе наверняка за примером далеко ходить не следует. Людей таких, я уверен, много рядом с тобой. Напиши мне о них, а я выздоравливаю, скоро снова уеду на фронт бить фашистов и обязательно напишу тебе о своих боевых товарищах».

Саша аккуратно сложил письма, спрятал их в карман.

На пароход уже сходились все, кто был на берегу. Саша смотрел на своих товарищей, идущих по трапу, шагающих по палубе, и думал о том, что почти о каждом из них может написать отцу. О Любине — душе команды, который с таким теплом и пониманием отнесся к нему, к Иришке, ко всем юным осипенковцам. О капитане Келихе, который, рассказывая про героический бой у Печковского моста, даже словом так и не обмолвился, как он, рискуя жизнью, спасал из огня матросов. О Чубаре, бывшем сапере. Несмотря на свои двадцать ранений, он сутками не покидает душное машинное отделение. О Валерии — человеке на вид неказистом, вовсе не похожем на боцмана, но еще мальчишкой совершившем подвиг. Об Иришке… Нет, о ней пока ничего не напишет. Ни отцу, ни матери не напишет. Есть ведь и у него свои тайны. О них даже самым близким не всегда расскажешь. Может быть, когда-нибудь и наступит такое время. Где-то там, впереди…

Пароход, хрипло прогудев, стал отчаливать от дебаркадера. На мачте трепетал белый с красным крестом флаг.

У борта стояла Иришка и прощально помахивала рукой девочке на берегу. Девочка тоже подняла руку, помахала Иришке, как давно знакомому и очень близкому человеку.

Поплыли луга, цветущие летним многотравьем, в низинках блестели озерца, над ними столбами вились комары. Воздух был словно неподвижен. Прибрежный камыш в узких местах реки с шипением терся о борта, с хрустом ломался под плицами.

Пароход шел в новый рейс.

То, что лодка разваливается и все они сейчас окажутся в воде, первым понял Роман. Он понял это раньше других потому, что все время был как бы настороже: держала его в этой настороженности постоянно терзавшая его тайна, в которую он, с тех пор как приехал в этот город на реке, никого из товарищей не посвящал. Открой Роман ее кому-нибудь из ребят, его не только не избрали бы капитаном «Краба», но и попросту не взяли бы в поход.