Юрий Бородкин - Санькино лето

— Не хочется. И так вымочило, — отказался Алешка. Он и представить не мог, как Колька ныряет в Вороний омут.

— Ладно, в другой раз, — согласился Колька.

С косогора от деревни Алешка отыскал глазами Каменную гриву, темным островом выделявшуюся среди светлого березняка: и там было солнце, подрагивало сизое курево испарений. И, должно быть, дождь смыл пугающую надпись на камне.

Дома Алешка ничего не сказал, как испугался грозы и заблудился. Бабка качала головой, вздыхала:

— Напугал ты баушку, соколик. Ну как что случилось, думаю? Господь милостивый! Где хоть в грозу-то были?

— На Каменной гриве, — гордо ответил Алешка.

— Ай-ай! Да разве мыслимое дело — в такой праздник шо бору ходить? Куда вас занесло!

— У Кольки собака и ружье.

— С ружьем и вовсе до греха недолго. — Бабка осуждающе глянула в окно на избу Чуркиных. — Этому мазурику батька все дозволяет, велик ли, а с ружьем таскается, как тенятник.

— Он тетерева убил, — вступился за приятеля Алешка.

— Пес с ним, с тетеревом! Сами-то без голов останетесь, — не унималась бабка. — Полезай-ка, батюшко, на нечку, погрийся.

Кирпичи на печке темные, гладкие, горячие. Алешка постлал фуфайку, чтобы не так пекло, и лег. Бабка, рассыпая на противень чернику, приговаривала:

— Погли-ка сколько набрал! Ай да Лешенька! Ягоды-то крупные, как бобы.

— Если бы не гроза, полную корзину принес бы. Бабушка, ты бы посмотрела, сколько там черники! Все черно!

— Ведь надо додуматься, в Каменную гриву увел парня! — снова принялась ругать Кольку Чуркина. — Лес-то — страсть страшная, глянешь — в небо дыра. Ну, как заблудились бы? Кричи караул, не докричишься. Ты не больно с ним водись, будь поосторожней. Тихий найдет, а бойкий сам наткнется.

— Бабушка, за Каменкой гривой есть деревни?

— Нету. Там болото Клюквенное, а дальше никто и не хаживал.

Печное тепло быстро сморило Алешку. По потолку ползали и лениво жужжали мухи, а ему чудился завораживающий шум сосен, шепот дождя. «Никто не хаживал… Мы сходим за Клюквенное болото, когда папка приедет, — мечтательно думал, засыпая, Алешка. — И Колька пойдет с нами, и Тузик…»

У Генки Сотникова появилась настоящая полосатая тельняшка, на зависть всем ребятам. Прислал такой подарок двоюродный брат Олег из Мурманска. Сам он в море не бывал, работает крановщиком на стройке, а вот угадал каким-то чутьем Генкино желание, очень кстати пришлась ему тельняшка.

Трудно сказать, почему Генка мечтал стать капитаном, ведь возле деревни Киселихи, где он живет, нет даже крохотной речки, а до любого моря — больше тысячи километров. Не зря взрослые шутливо стали подтрунивать над ним, дескать, сухопутный моряк. Но пример для подражания есть удивительный: в их районе, на берегу безвестной речки Вохтомы, находится родина адмирала Смирнова. Когда-то он тоже бегал босоногим мальчишкой, как все, не зная, что судьба его будет накрепко связана с морем.

Генке тринадцать лет, скоро кончатся детские забавы, а мечта, возможно, останется. К ребятам, которые постарше, он еще не пристал, да и не любит с ними водиться, напротив, ему нравится коноводить над младшими. Когда же его грудь, жаждущую подвигов, украсила тельняшка, Генкино влияние на ребят сразу усилилось.

Сегодня собрал свою послушную ватагу, покатили на велосипедах купаться. До реки — километра три. Генка несется впереди, свистит, как атаман, в спортивно-судейский свисток; ребята, раскачиваясь из стороны в сторону, старательно крутят педали, но ни один не пытается обгонять его. На несколько минут велосипедисты скрываются от полуденного солнца в лесу, затем дорожка снова выбегает в клеверное поле, и начинается затяжной спуск к реке: здесь колеса катятся сами — одно удовольствие.

Побросали на лугу велосипеды, наспех постаскивали одежду, каждый хотел поскорей окунуться в прохладную Протешу: как горох посыпались в воду с невысокого срывистого берега. Взбаламутили реку — шум-гам, брызги.

Такой ералаш длился недолго. Искупавшись, Генка натянул на себя тельняшку и требовательным аккордом судейского свистка призвал ребят к порядку.

— Вдоль берега становитесь! Наперевонки заплыв будет. Живо! Окуни́на, не слышишь, что ли? Хватит там фыркать!

— Да ну тебя! — попытался отнекиваться Колька Давыдов, прозванный Окунем, потому что лицо у него как бы заостренное и глаза выпуклые, с красноватыми веками.

— Кому говорят? А то получишь! — пригрозил Генка. — Значит, до того берега и обратно.