Юрий Качаев - Таёжка

— Мама, — сказала Таёжка, — ты ведь любишь папу?

Галина Николаевна вздрогнула и обернулась.

— Ты разве не спишь?

— Нет. Я давно не сплю.

Мать присела на кровать Таёжки, и на лицо её легла слабая полоса света. Глаза у матери были мокрые.

— Таечка, — сказала она, машинально гладя дочь по голове, — ты соскучилась по Москве?

— Не знаю, мама. Раньше я очень скучала. Но теперь ты здесь, и мне хорошо.

— Понимаешь, дочка, папа очень талантливый человек и в Москве принесёт гораздо больше пользы, чем в этой глуши.

Таёжка покачала головой.

— Здесь папу любят, — сказала она. — И он очень нужен. Он ведь работает за двоих лесничих.

— Я знаю, — грустно согласилась мать. — Он всю жизнь работал за двоих. И вот награда — медвежий угол да комарьё! Только ты не думай обо мне плохо: ведь я ехала сюда с искренней радостью, а теперь боюсь… Боюсь! — Мать схватила Таёжку за руки: — Таечка, умоляю тебя — поговори с папой! Может, он тебя послушает. Обещаешь?

Таёжка высвободила руки и села; лицо её оказалось вровень с лицом матери.

— Что ты на меня так смотришь? — спросила мать и опустила голову. — Значит, не хочешь?

— Нет, мама. Да папа бы всё равно не согласился.

Галина Николаевна ничего не ответила и быстро скрылась в своей комнате. Сердце Таёжки сжалось от боли. Она на цыпочках подошла к двери:

— Мама!

Мать резко повернулась:

— Ну, что тебе надо? Оставь меня в покое! Злая, неблагодарная девчонка!

Таёжка прикусила губу и, чтобы не разреветься, опрометью бросилась на улицу.

— Ты чегой-то какая квёлая? Обидел кто? — спросил дед Игнат, переправляя Таёжку через реку. — К своим путь держишь, в зимовье?

Таёжка кивнула. Но, выбравшись на берег, она пошла совсем по другой, незнакомой тропинке — сейчас ей никого не хотелось видеть. Тропинка пробивалась сквозь высокую густо-зелёную траву. Роса ещё не успела высохнуть, подол платья сразу намок и облепил колени. От его прикосновения по коже бежал чуткий озноб.

Всё глубже и глубже в лес уводила тропа; несколько раз она ветвилась, и тогда девочка не знала, в какую сторону идти. Впрочем, это было безразлично.

«Вот заблужусь и умру голодной смертью, — упрямо думала Таёжка. — Тогда-то папа с мамой помирятся, но будет уже поздно».

Потом Таёжка вспомнила своих одноклассников, и ей стало жалко себя. Больше всех, конечно, будет горевать Мишка. Никогда уж она не забежит за ним на лыжах. Никогда Федя не повезёт их в Озёрск, и не будет она воровать для Мишки табак.

Всё гуще и угрюмее становился равнодушный лес. Солнце уже стояло над вершинами деревьев, и спелые лучи его ползали под ногами, забираясь в каждую щёлку.

Таёжка присела отдохнуть возле крохотного лесного озерка. По его тяжёлой воде стремительно скользили водомерки. Они походили на лихих конькобежцев-фигуристов, а само озеро напоминало каток, залитый тусклым и гладким льдом.

У берега под водой суетился жук-плавунец: строил воздушный колокол. Он то и дело поднимался на поверхность и высовывал наружу оливковое брюшко. Набрав воздуху, жук нырял и принимался хлопотать вокруг своего подводного домика.

Таёжка долго следила за жуком, потом вздохнула и побрела дальше. Очень хотелось есть. На какой-то просеке ей повезло: она набрала несколько горстей красной смородины. Впрочем, смородина была ещё зелёной и на вкус оказалась такой кислой, что сводило челюсти.

Таёжка всё-таки съела ягоды. Но голод от этого не притупился.

Рядом торопливо лопотал о чём-то ручей. Таёжка напилась его студёной воды, хотя жажды не чувствовала. Напившись, она прилегла под старой, дуплистой берёзой и закрыла глаза. Ноги гудели от усталости, всё тело охватила зыбкая, ленивая дремота, и Таёжка уснула.

Ей снилось, что она плывёт на плоту по широкой реке, и лёгкие волны, серебрясь на солнце, покачивают её покойно и плавно. Брёвна плота с шуршанием тёрлись друг о друга и сильно пахли размокшей сосновой корой.

Мимо по берегу мелькали черёмухи в позднем весеннем цвету, и ветер раскачивал их вершины. Но с деревьев срывались не цветы, а тысячи белых бабочек. Они летели к плоту и, обессиленные, падали в воду. Они кричали жалобно и хрипло, как птицы, попавшие в беду.

— Вставай, вставай! — прозвучал где-то рядом настойчивый голос.

Таёжка открыла глаза и увидела Мишку. Лицо у него было серьёзное и встревоженное.

— Беда, Таёжка! У Белого ключа тайга горит. Там наши уже воюют.

Таёжка вскочила.