Владислав Крапивин - Дагги-Тиц

На первом сборе Жора возгласил:

— Если кто-то что-то смыслит в искусстве фотографии, пусть не скрывает свои таланты! Этому человеку я гарантирую в течение смены богатую творческую жизнь, а в случае выдающихся успехов ценный приз — свой старый аппарат «Комсомолец», которым еще можно даже иногда делать снимки…

У Лодьки не было талантов и навыка. Просто он время от времени помогал Льву Семеновичу растворять химикаты и печатать фотографии. Лев Семенович хвалил его, говорил: «Получается…» Ну и несколько раз давал щелкнуть на дворе и на улице своим «ФЭДом», объяснив предварительно, что такое выдержка и диафрагма и как наводят резкость. Снимки (портрет Льва Семеновича, соседский петух Филя на заборе и кучевые облака над крышей сарая) оказались «вполне сносными»… Сейчас Лодька заколебался. Но Жора наметанным глазом заметил его осторожное качание вперед.

— Отлично! Как зовут? Всеволод Глущенко, так и пишем! Рад знакомству…

Лодька не спорил. Он сообразил, что работа в Жориной бригаде дает немало преимуществ. Например, когда лагерные фотографы проявляют и печатают снимки? Конечно же, в «мёртвый час»! Можно будет не киснуть после обеда в постели, а проводить время с интересом и пользой.

Еще к себе в бригаду Жора взял уже знакомых ему Олега Сайкина и Мишку Левина, а для «исполнения мелких оперативных поручений» — десятилетнего шустрого Митьку Зеленцова…

Жора давно и привычно строил из себя прирожденного одессита. На самом деле в черноморских краях никогда он не бывал, и настоящие жители Одессы, наверно, подняли бы на смех его повадки и говор. Но тюменским пацанам сравнивать Жору было не с кем, и он вполне сходил здесь за просоленного и удачливого обитателя южных побережий.

Разумеется, иначе как Жорой такого человека звать не могли (хотя на самом деле он был Юрий). А полное имя — Жора с Привоза. Потому что, как известно, Привоз это знаменитая одесская толкучка, на которой можно купить все — от американских камешков для зажигалок до румынского станкового пулемета… Впрочем, сам Жора никаких склонностей к торговле не проявлял. Он проявлял склонности к песням.

«Сталинская смена» располагалась в деревне Падерино, штаб лагеря занимал деревенскую двухэтажную школу — верхний этаж бревенчатый, нижний, приземистый, из кирпича. В просторной кладовке нижнего этажа были наглухо забиты окна: там располагались Жорины владения — фотолаборатория (именно она здесь именовалась Привозом). Утром и вечером на линейках, а также на лагерных праздниках и сборах Жора играл бодрые аккордеонные марши, а в остальное время проводил в Привозе. Здесь было хорошо. Июльская жара не пробивалась через влажные пористые кирпичи. Пока помощники, сопя от старания, разбалтывали в стеклянных банках проявители и закрепители, заряжали пленками бачки и при таинственном свете багрового фонаря печатали на расшатанном увеличителе карточки, Жора музицировал. Аккордеон он прятал под лавку, брал со стены гитару и прочувствованно исполнял одесский репертуар.

Такие Жорины песни слушала не только фотобригада. Был круг избранных, которым дозволялось присутствовать на этих полуподпольных концертах. В «мёртвые часы», слиняв с коек («мне надо в уборную»), он просачивались в манящий сумрак Привоза, на дверях которого раз и навсегда было выведено белилами, что посторонним (следовательно, и вожатым с воспитателями) вход строжайше воспрещен. Оно и понятно: открытая без спроса дверь могла стать причиной беды — засветки непроявленных фотопленок. Людям, допускаемым в Привоз, был известен стук-пароль. Дверь приоткрывалась, и счастливчик проскальзывал в багровую полутьму и ароматы химреактивов. Иногда таких посвященных набиралось десятка полтора. Жора включал вентилятор. В длинной, хитро изогнутой (чтобы не проникал свет) вытяжной трубе начинал ворчать самодельный пропеллер. Это придавало Привозу дополнительный уют.

— Ну шё вы сгруппировались на этой жилплощади? — вздыхал фотограф и музыкант. — Или вы ждете, что бедный Жора снова станет надрывать голосовые связки? Это надо же, какие дети! «Молдаванки и перессы»…

Таким прозвищем Жора награждал слушателей не без причины.

В песне, которой Жора всегда начинал свои выступления, были слова, что «и Молдаванка и Пересыпь уважают (или обожают?) Костю-моряка». Откуда было знать сибирским пацанам, что Молдаванка и Пересыпь — это знаменитые в Одессе районы? Многие думали, что Костю уважают живущие в тех краях молдаванки, а также девицы какой-то таинственной национальности (или профессии?) — перессы. Так и подпевали.