Владислав Крапивин - Дагги-Тиц

Позади Борьки, на задней стене сцены, зеленел написанный масляными красками лес. Он придавал Борькиной песне дополнительную, летнюю такую, легкость.

Борька пел «Марш нахимовцев» из фильма «Счастливого плавания!»

«Сопроводительную мелодию» исполнял на аккордеоне музыкант Дома пионеров Евгений Викторович.

Потому что именно здесь, в Тюменском доме пионеров, проходил концерт. В честь близкого Женского дня.

Зал был тесноватый, но Лодьке казался просторным. Потому что было у Лодьки такое настроение. Впечатление распахнутости усиливалось благодаря громадному, почти во всю стену окну с плавно закругленным верхом. За окном, на другой стороне улицы, топорщился голыми ветками яблонь Городской сад. Весна ощутимо набирала силу, в шесть часов вечера теперь не было зимней синевы. Оттаявшие ветки оранжево отражали вечерние лучи.

Борька пел громко и чисто:

На миг у Лодьки шевельнулось в голове: «Не досадно ли ему петь про «Сосо — мозги из поноса»? Но тут же Лодька успокоил себя: «Все равно песня хорошая, про море. Борька не виноват, что Сталина суют в каждую строчку…» Сталин в этих случаях воспринимался не как человек, а просто «так полагается». Вроде обязательных портретов на демонстрациях и в залах. Или вроде покрытого алюминиевым порошком памятника, что виднелся в окне за садовой решеткой и отражал закатный свет.

Он стоял там с засунутой за отворот шинели ладонью и не знал, что ровно через два года, тоже пятого марта, придет конец его эпохе. И никто во всем мире не знал. Разве что седой могучий Старик, сидевший у подножья заоблачной белой башни (он сейчас почему-то вспомнился Лодьке). Но Старик знал все на свете, однако никому не открывал будущего. И, к тому же, он в эту минуту, кажется, тоже слушал Борькину песню.

Лодька попал на концерт благодаря Борьке. Тот накануне в школе (жуя буфетную булочку) бодро выговорил:

— Завтра приходи во Дворец. Я там буду петь.

Лодька захлопал глазами:

— Что за дворец?

— Ну, Дворец пионеров. На Первомайской.

— В Дом пионеров, — уточнил Лодька. Потому что обшарпанный двухэтажный особнячок на углу Первомайской и Урицкого был похож на дворец, как мячик на дирижабль.

— Не придирайся, — снисходительно отозвался Борька (и проглотил кусок). — Ребята привыкли называть его Дворцом. Дело не в размерах, а в том, что нам там нравится.

Лодька заморгал опять: вот это новость — «нам»!

— А ты-то как там оказался?

— Клим Моргалов позвал, наш классный староста. Привел меня туда, познакомил с концертным начальством. Они меня послушали и сразу: «Будешь у нас выступать!»

— Шаляпин… — сказал Лодька.

— Балда. Шаляпин басом пел, а у меня альт…

— Ну, если альт, тогда не Шаляпин, а… кто?

— Тогда — я, — объяснил Борька без лишней скромности и дожевал булочку. — Придешь?

— Ладно…

Это «ладно» усилилось многократно, когда Лодька вечером услышал от Стаси, что она тоже будет на концерте.

Зимние размолвки у Лодьки с Борькой забылись, ощущение жизни было весеннее, с ожиданием близких каникул. Отчего бы не послушать, как альт Аронский поет на «дворцовой» сцене и не наградить его дружескими аплодисментами! Особенно, если Стася будет рядом…

Стася была не рядом. Но недалеко. Сидела чуть впереди с какими-то незнакомыми девчонками. Иногда быстро оглядывалась и улыбалась, и Лодька улыбался — словно у него и у Стаси было что-то неведомое другим.

После «Нахимовцев» Борька спел «Каховку», а потом, «на бис», «Одинокую гармонь». И, похоже, не прочь был петь и дальше, но, кажется ему шепнули из-за кулис, что пора и честь знать.

Следующим номером объявили «Классический вальс». Кое-где в зрительских рядах послышалось недовольное «у-у». Лодька тогда еще не знал, что «Классический вальс» вставлялся в каждый концерт и постоянным зрителям порядком надоел.

Лодьке танец понравился. Худая гибкая девчонка (класса из девятого) в белой балетной юбочке и каких-то перьях носилась по сцене под красивую музыку, изгибалась, кружилась волнообразно вскидывала руки. И наконец замерла, уронив голову на локти. Ей вежливо поаплодировали.