Владислав Крапивин - Дагги-Тиц

— Чтобы агенты американской военщины не выкрали меня вместе с негативами секретных яйцекладок сибирской птицы Рух… Между прочим, удивительно быстро выпустили эту книженцию. Мы с Борисом Лукичем даже не ожидали. Нашлось какое-то «окно» в издательском плане, и вот…

Лодька спохватился:

— Лев Семенович, я вас поздравляю! И Бориса Лукича…

— Спасибо, передам… А за сим честь имею откланяться…

— А чай! — заволновалась мама. — Как же вы… Опять бегом…

— Спешу на пункт междугородней связи. Телефонный разговор с… балтийскими абонентами. Заказ на восемнадцать часов московского времени, боюсь опоздать…

Он ушел, а Лодька улегся поверх одеяла с «птичьей книгой». На титульном листе с фотографией взлетающих лебедей было размашисто написано тушью: «Всеволоду Глущенко от авторов. С пожеланием всегда жить с ощущением распахнутых крыльев. Февраль 1951 г.» И стояли витиеватые подписи.

Лодька снова начал перелистывать страницы с фотографиями. И стало казаться, слышится шорох перьев, шелест леса и плеск воды. В общем-то Лодька был городской человек (хотя известно мнение: «Тюмень — столица деревень»), лесной и всякой там озерной жизни почти не знал, в птичьих породах, кроме воробьев, щеглов и синиц, да еще сорок и ворон, не разбирался вовсе. Но сейчас вдруг ощутил запахи и звуки вольной природы…

И все было хорошо, только где-то в глубине царапало ощущение, что его, Лодькин, вопрос о псевдониме Льва Семеновича оказался каким-то… ну, некстати, что ли… Однако чувство это было смутным и несильным, Лодька скоро забыл о нем.

«А за нож-то я так и не сказал спасибо! — вдруг спохватился Лодька. Потом подумал: — А может, и хорошо. А то спросил бы…»

Да, если идешь на поправку, жизнь становится все приятнее. Скучновато малость, но зато можно бездельничать с полным правом. Мама, правда, намекала, что полезно бы почитать учебники, чтобы не отстать от школьной программы. Лодька, однако, рассудил, что никуда учебники не убегут. И программа тоже…

Одно огорчало: никто из ребят за целую неделю не навестил его. Ну, что касается седьмого «В», то от них и не дождешься. И не очень-то и надо. «Герценская» компания, она вообще к таким «нежностям» не приучена. Стася — с ней понятно. Борька, небось объяснил строго-настрого про инфекцию. Но сам-то он мог бы заглянуть хоть разок. Или по правде так дрожит над своим голосом?

Приходила Капитолина Аркадьевна, осмотрела Лодьку и почему-то покачала головой, хотя он был уже вполне на ногах.

— Вот тебе справка. Особенно не скачи, на улицу не суйся. С ангиной не шутят, может быть осложнение на сердце. Особенно в твоем переходном возрасте. Маме скажешь, что в школу — только с понедельника. Впрочем, я позвоню ей на работу.

Лодька не стал впадать в уныние. Тем более, что Галчуха принесла из училищной библиотеки и дала ему первый том романа «Великий Моурави»: про старинную грузинскую историю, про полководца Георгия Саакадзе и множество всяких приключений. Лодька раньше смотрел про Саакадзе двухсерийное кино (обалдеть!), но понятия не имел, что есть такая вот многотомная эпопея. «Опупея», — выразился бы Борька и сразу заканючил: — Дай почитать…»

«А вот фиг», — мысленно отозвался Лодька, поскольку Борька все не появлялся. А может, он тоже заболел?

Наверно, так и было. Потому что прошло еще три дня, а он все не заглядывал. Но зато в четверг вдруг появились неожиданные гости — Гоголь и Синий.

— Ребята! Проходите! — изумился и возликовал Лодька. Эти двое раньше никогда не бывали у него.

Они стеснительно топтались валенками в дверях.

— Значит, все болеешь, да? — насупленно сказал Гоголь. — Арон говорил, но мы подумали, что, может, уже кончил…

— В общем-то еще не кончил… Температуры нет, но из дома не выпустят до понедельника.

— Жалко, — неуклюже выговорил Синий. — Но тогда конечно. Не придешь…

— Куда?

— В штаб… — Синий глянул из-под растрепанной шапки и, словно спохватившись, стащил ее. — Мы решили, что надо посидеть. Вспомнить в общем…

— Что… вспомнить? — спросил Лодька с непонятным и растущим беспокойством.

— Ну… девятый день же… — произнес Гоголь, глядя на свои валенки с тающим снегом.

— Какой… день? — Лодька по-прежнему ничего не понимал. Кроме одного: что-то случилось

Синий и Гоголь глянули на него разом. И одинаково спросили:

— Ты, что ли ничего не знаешь?

— Чего… не знаю?

Синий зачем-то надел шапку и тихо сказал: