Владислав Крапивин - Дагги-Тиц

— Ну, в общем… Зина Каблукова умерла…

Слова Маяковского, которые читал в январе о смерти Ленина Матвей Андреевич — «потолок на нас пошел снижаться вороном» — были бы здесь, конечно, слишком сильными. Но все-таки что-то похожее Лодька испытал. Стремительное сплющивание пространства и тяжкий, механический звон в ушах.

Он ничего не стал переспрашивать. Ни восклицать, ни говорить глупые фразы «вот это да», «как же это…», «а почему…» Неотвратимость факта, в который он поверил сразу, делала ненужными всякие слова.

Потом он все же проговорил:

— Нет, ничего я не знал… Взаперти ведь…

— Тогда мы пойдем, — вздохнул Гоголь. — Скажем пацанам, что ты никак…

— Постойте… Арону передайте, чтобы пришел ко мне обязательно. Сегодня же… Скажите, что я уже не заразный…

— Ладно, — кивнул Синий.

— Ага… — сказал Гоголь.

Борька пришел только на следующий день. Около трех часов. Шапкой обмахал от снега валенки:

— Здорово, Лодь! Мне ребята вчера передали, чтоб пришел, но я никак не мог, вечером была репетиция…

Он был румяный с мороза.

— Так и будешь торчать у порога? — сказал Лодька.

Борька сбросил ватник, валенки, прошагал в комнату.

Лодька спросил со скрученной в пружину досадой:

— Раньше-то не мог появиться?

— Ну, я же говорю: была репетиция…

— Я не про вчера, а совсем про раньше… Такое случилось, а я сижу тут, не знаю ничего…

Борька сел верхом на стул, крутнулся.

— Ты про Каблукову, что ли?

Это «про Каблукову» Лодьку резануло горьким удивлением. Он помолчал с растущим комком в горле (будто вернулась ангина). Сказал тихо:

— Я про Зину…

— А чего… — Борька стал смотреть мимо Лодьки, в угол. — Ну да… Я нарочно не стал приходить. Ты же болел. Я подумал: скажу, а у тебя… какое-нибудь осложнение от расстройства. Ты же такой… чувствительный, я же знаю…

Все так же тихо Лодька спросил:

— Борь… с тобой что?

— Что? — сказал он.

Лодька смотрел на Борьку и вспоминал, как Зина у него на дне рожденья пела про собаку и лодку. А еще — как она убеждала его, когда провалился на переэкзаменовке: «Иди, попроси у мамы прощения…» А еще… Да сколько было этих «еще»…

«Вы же были… ну, пусть не друзья, но хорошие же знакомые. Рядом жили столько лет. А сейчас ты…»

Борька быстро глянул на Лодьку и, кажется понял — что он думает.

— Я то при чем? — набыченно выговорил он. — Разве я виноват, что она…

Лодька понял, что Борис не может выговорить слово «умерла». То ли боится, то ли мучительно стесняется. Словно не может заставить себя перешагнуть черту, за которой надо признать: да, существует на свете смерть…

«А вдруг он все это время был тайно влюблен в Зину и теперь не в силах простить, что она ушла?» — мелькнуло у Лодьки. По крайней мере, это Борьку хоть как-то оправдывало. Хотя все равно глупо. И нечестно. Разве она в чем-то виновата?

— У нее это… почему? Из-за ноги?

— Ну да! — вскинулся Борька. — Лечить надо было как следует, а старуха врачам не верила, все какие-то отвары да мази делала… баба-яговские…

— А где… похоронили?

— На Текутьевском, конечно, где еще…

— Ты был там?

— Конечно… Пёхом туда и обратно, такая даль…

Не такая уж даль была Текутьевское кладбище. Его старые деревья синели в конце улицы Герцена, как таинственный лес. Зимой по утрам из-за них нехотя выползало багровое заспанное солнце. Лодька за всю свою жизнь на том кладбище не бывал, смотрел на него из уличного отдаления, как на какой-то иной мир. Вроде, как на Луну, которая вроде бы вот она, однако не доберешься… Хотя, если прикинуть, дорога была совсем не длинная: мимо городского сада, мимо стадиона, потом по краю площади, за ней еще несколько кварталов, ну и… там… Просто до сих пор Лодьке нечего там было делать.

«Надо бы сходить на могилу», — подумал Лодька, и сразу стало не по себе. Никогда ни на чьих могилах он не был, никто из близких людей или даже просто его знакомых не умирал. Если попадались на улицах похоронные процессии, Лодька старался не смотреть… Но сейчас было надо. Однако Лодька понимал, что Борька на кладбище не пойдет, а в одиночку ему Зинину могилу не найти. Да и разве решишься в одиночку-то… Видимо, придется с кем-то из ребят…

(Он побывал на могиле у Зины лишь в сентябре, когда вдруг собрались туда Лешка Григорьев, Синий, Гоголь, Сидоркин и Фонарик. «Давайте навестим, а то больше чем полгода прошло. Севкин пойдешь? Ты ведь не был…» Ничего особенного он там не испытал. Не ощущалось никакой связи между живой Зиной, как он ее помнил, и травянистым холмиком, на котором косо торчал красный дощатый обелиск с колючей жестяной звездой…)