Владислав Крапивин - Дагги-Тиц

— Он подглядывать будет! — заявил тот же голос. («Вот дурак…» — мелькнуло у Лодьки.)

Лёнчик глянул далеко в зал. Глаза его тоже казались черными.

Негромко, но твердо Лёнчик сказал:

— Не буду я подглядывать. Вот… — И потянул из оттопыренного кармашка на бедре черный жгут. Развернул — оказалась косынка. Лёнчик снова закрутил ее широким жгутом, повернулся к Кате:

— Завяжи, пожалуйста…

Катя старательно завязала ему глаза.

Лёнчик чуть расставил ноги в блестящих ботинках, приподнял подбородок и стал ждать.

— Есть желающие писать цифры? — громко спросила Катя Семейкина.

На переднем ряду вскочил и вперевалочку пошел на сцену толстоватый мальчишка лет двенадцати. В мохнатом коричневом свитере, похожий на медвежонка. Лесенка сцены скрипнула. Медвежонок (у него было круглое капризное лицо) сказал:

— Чем писать-то?

Катя дала ему палочку мела. Медвежонок пошел к доске. Потребовал оттуда:

— А он пусть не оборачивается.

Лёнчик и не думал оборачиваться. Мало того, он прижал к черной повязке ладони. Медвежонок застучал мелом. Из рядов сказали:

— Пиши крупнее, нам не видно.

— Пжалста… — Цифры стали больше. Закончив первый ряд, Медвежонок заговорил опять:

— Все равно он ошибется! За каждую ошибку — шалабан.

— Как тебе не стыдно, Луков! — возмутилась Катя. Но Лёнчик, не опуская ладоней, кивнул:

— Хорошо… А если ошибок не будет, шалабан тебе…

В зале засмеялись и захлопали. И Лодька захлопал. Он был уверен, что Лёнчик не ошибется,

Мел стучал, осыпая пудру, и наконец на доске от края до края вытянулись три числовых ряда — в каждом цифр по сорок.

— Хватит уж, Луков, — решила Катя. — Сам ты, небось, и десяти чисел не запомнил бы.

— А я и не брался… — недовольно откликнулся «медвежливый» Луков, но писать прекратил.

— Можно? — громко и тонко спросил Лёнчик

— Можно! — сказала Катя, и в зале тоже закричали, что можно.

Лёнчик сдернул повязку, повернулся к доске, звонко отсчитал:

— Раз! Два! Три! — отвернулся опять. Два старшеклассника, что дежурили рядом с доской, повернули ее на визгливой оси. По визгу Лёнчик понял, что опять «можно». Крутнулся на твердых каблуках, со стуком подошел к доске (он уже совсем не робел). Взял мел из толстых пальцев Лукова. На открывшейся залу чистой стороне доски начал выводить цифры. Он торопился — видимо понимал, что зрителям надоела эта затянувшаяся процедура. Впрочем, они терпеливо ждали. Через две минуты Лёнчик отдал Кате мел.

— Вот… Всё…

— Прекрасно!.. Ребята, поставьте доску ребром к залу, встаньте по одному с каждой стороны и проверяйте!

Старшеклассники так и поступили.

— Семь! — сказал тот, что читал цифры Лукова.

— Семь! — согласился другой, со стороны Лёнчика.

— Два!..

— Два!..

— Девять!..

— Девять!..

— Три!..

— Три!..

Сперва их голоса звучали в полной тишине. Потом стал нарастать азартный шум. Катя остановила его жестом опытного конферансье. И с этой секунды нарастало лишь молчаливое азартное напряжение.

Похоже, что все длилось около пяти минут. И наконец:

— Четыре!..

— Четыре!..

— Ноль!..

— Ноль!..

И сразу:

— Ура-а!!

— Лёнчик молодец!!

Лёнчик смущенно вытирал черной косынкой испачканные мелом ладони.

Луков с достоинством развел руками: мол, что делать, я был не прав. И собрался с тем же достоинством покинуть сцену.

— Минуточку! — Катя ухватила его за пушистый рукав. — Ты забыл про условия? Лёнчик тебе что-то должен.

Луков снова развел руками, усмехнулся. Снисходительно нагнулся к Лёнчику.

— Пжалста…

Так они стояли друг против друга, словно персонажи лесной сказки — медведь подростковых лет и черный муравей — на фоне густых берез.

Лёнчик пошевелил пальцами и отвернулся:

— Да ладно… Я не хочу.

Луков развел руками еще раз. Но похоже, что у Кати Семейкиной был к нему какой-то свой счет.

— Подожди, голубчик! Если не хочет Лёнчик, пусть щелкнет кто-нибудь другой…

— Мы так не договаривались! — завопил Луков. Может быть, излишне артистично. Но зрители в ответ завопили, что «договаривались»! В условиях ведь не было, что ставить шалабан должен обязательно Лёнчик!

— Есть желающие отвесить шал… щелчок Степе Лукову? — беспощадно спросила Семейкина. Чуть не половина зала рванулась к сцене, но поднял руку старшеклассник у доски. Высокий такой, крепкий, явно спортсмен.

— Давайте я…

— Мамочки… — выдохнул Луков, но не сделал попытки к бегству.

— У всех мамочки… — сказал старшеклассник, и Лодька вспомнил, что это, кажется цитата из Ильфа и Петрова, которых любит папа.