Герман Балуев - ХРОНИКЕР

Для начала надо было выложить материал, и без разбору я диктовал о рабах, которых за небрежное отношение к воде наказывали отрубанием головы, об отобранном народным сознанием главном, что должен успеть за свою жизнь человек: построить дом, посадить деревья, то есть создать для семьи сферу обитания: о мечтаниях революции, одним из впечатляющих замыслов которой было превратить пустынн в сады; о дезорганизации природы; о редких чудаках, наподобие бойца Железной дивизии Краснощекова или охотника Имангельды, которые своими слабыми силами сны об исчезнувших оазисах пытаются претворить в сегодняшнюю реальность. Мы с машинисткой описали карту, которая лежала у меня перед глазами и которую вручил мне Имангельды. Семьдесят два креста означали места, где спят, закрыв глаза, родники. Ждут, укрывшись глубоко под землей, обозначая свое местонахождение космами зеленой травы. Одинокий витязь на мотоцикле, он совершал молчаливый подвиг, отыскивая в пустыне зерна будущих оазисов — родники. Мы с машинисткой зафиксировали мой разговор с Имангельды о том, сколько нужно таких, как он, чтобы эти оазисы в пустыне поднять. «Таких, как я, — тридцать человек», — подумав, ответил Имангельды. Мне стало как-то неуютно, а потом я подумал: «Почему бы и нет?! Людям только доверься, дай развернуться — они положат головы на этот алтарь».

К одиннадцати вечера хаос темы, весь этот напряженный беспорядочный бред о рабах, экспедиции нефтеразведчиков и оазисах был выплеснут, наконец, на бумагу. Машинистка ничего не сказала, но чувствовалось, что она в ужасе, в сомнении — кто я? почему не изгнан с работы? неужели можно печатать эту невнятную и мучительную чушь?

Я сказал ей, что назавтра встречаемся в семь утра, и она, не прощаясь, скрылась в аспидной тьме. Назавтра передо мной целый день дергались ее морковные губы. На третьем прогоне мысль окончательно повзрослела, окрепла, полезла самоходом сквозь хаос, отбирая в нем для себя пищу и осыпая, как мусор, лишнее. Глаза машинистки осмыслялись, и она с некоторым даже удивлением набарабанила окончательные тридцать шесть страниц, что было, как ни странно, абсолютно эквивалентно заказанному — полутора просимым Соковым листам. Машинистка попросила экземпляр «на память». Я предполагал, что этим кончится, и загодя заставил ее вложить лишний листок.

— Да, пожалуйста.

Она несколько обескураженно со мной попрощалась.

Уложив рукопись в конверт и надписав его, я походил по конторе, обнаружил мастера с буровой и попросил передать мое письмо на самолет с тем, чтобы в областном центре его опустили в почтовый ящик.

Через полтора часа я увидел, как от еле различимой на горизонте буровой поднялся и полетел над морем вахтовый самолет.

Я устал так, что даже тошнило.

Мне казалось, что Сашко изматывает его собственная сдержанность. Казалось, он живет в напряженном ожидании момента, когда надо будет, наконец-то, сказать. И каждый раз, вскинув длинное, белое, с крупными чертами лицо, напряженно помолчав, приходит к выводу, что момент еще не настал.

Н-да, но вот, видимо, пришел тот час, когда слово должно быть произнесено.

— Алексей Владимирович! — не поднимая от стола глаз, напряженно звенящим голосом сказал Сашко, и его безукоризненно правильное лицо стремительно стало краснеть.

— Я весь внимание, Георгий Васильевич!

— Да. — Он вскинул лицо и посмотрел на меня мучительно прямо. — Алексей Владимирович! Разве мы вас плохо приняли? Не создали вам все условия? И разве с нашей стороны был для вас хоть какой-то отказ?! Но... — уже по алой краске он еще раз стремительно покраснел, его большие выпуклые серые глаза стали как бы чужими на ярко-красном лице. — Мы ждали хоть какой-то признательности и от вас. А это что же? — Он с грохотом выдрал ящик стола и бросил перед собой взятый машинисткой «на память», нервно измятый экземпляр. — Как вас следует понимать? — Дрожащими руками он порылся в страницах, нашел и чугунным голосом зачитал то место, где описывалось, как он, Сашко, демонстрирует мне ущелье с оазисом и копающимся там, внизу, Имангельды, говорит о том, что охотник оказался самым популярным человеком на плато, что именно такими людьми живет и расцветает земля.

«Георгий Васильевич уважительно помолчал, глядя на шумящие внизу деревья, на фигуру бегущего с тачкой охотника, — читал о себе Сашко, — затем поднял глаза и спросил задумчиво: «Как живет?!. Ведь ни сил, ни времени не остается у него на ремесло, которое его кормило. На рыбалку в море не ходит, на охоту не ездит. А за это, — кивнул на темнеющий сад Сашко, — никто ему ни копейки не платит... Чем живет?» В этот момент начальник экспедиции был похож на чувствительного душку-барина, увидевшего на пашне своего крестьянина и умилившегося тем, что тот, несмотря ни на что, все еще жив...»