Генрих Белль - Глазами клоуна

- А почему бы и нет?

Я сказал это, не желая ее задеть, без всякого злого умысла. А теперь она-таки оказалась в своего рода филантропической миссии; мне кажется, Цюпфнер женился на ней, чтобы "спасти" ее, а она в свою очередь вышла за него замуж, чтобы "спасти" его; правда, я не уверен, разрешит ли он ей тратить деньги на то, чтобы переводить бабушек из жестких в мягкие вагоны да еще доплачивать за скорость в поездах прямого сообщения; Цюпфнер отнюдь не скряга, но он удручающе неприхотлив, так же как и Лео. Однако неприхотливость Цюпфнера не имеет ничего общего с неприхотливостью, скажем, Франциска Ассизского, который мог понять прихоти других людей, сам не имея их. Мысль о том, что в сумочке Марии лежат сейчас деньги Цюпфнера, показалась мне невыносимой, так же как выражение "медовый месяц" или дурацкая идея бороться за Марию. Бороться ведь можно только в прямом смысле этого слова. Даже потеряв, форму как клоун, я имел преимущество и перед Цюпфнером, и перед Зоммервильдом. Пока они будут становиться в позицию, я успею сделать три сальто, напасть на них сзади, повалить и зажать в клещи. Или они намерены драться со мной по всем правилам искусства? От них можно всего ожидать, даже столь извращенного толкования "Песни о Нибелунгах". А может, они думали о духовной борьбе? Я их не боюсь; почему же они не позволили Марии отвечать на мои письма, в которых я вел своего рода духовную борьбу? Сами не моргнув глазом говорят о "медовом месяце" и о "свадебном путешествии", а меня обвиняют в аморальности, жалкие лицемеры! Пусть бы послушали, что болтают официанты и горничные в гостиницах о парочках, отправившихся в свадебное путешествие. Где бы ни появлялись эти парочки - в поезде или в гостинице, - каждый паршивец шепчет им вслед: "Смотрите, у них "медовый месяц"; и даже дети знают, чем они без конца занимаются. А потом кто-то ведь меняет им белье и стирает его... Когда она положит руки на плечи Цюпфнера, ведь она должна вспомнить, как я грел ее холодные как лед ладони у себя под мышкой.

Руки Марии! Они открывают дверь виллы, поправляют одеяло на кроватке маленькой Марии, включают тостер на кухне, ставят кипятить воду, вынимают сигарету. Записка от прислуги ждет ее на этот раз на кухонном столе, а не на холодильнике: "Пошла в кино. Буду к десяти". А в столовой на телевизоре записка от Цюпфнера: "Пришлось срочно пойти к Ф. Твой Хериберт". Варианты разные: холодильник или кухонный стол, "целую" или "твой". Намазывая на подсушенный хлеб толстый слой масла и ливерной колбасы, насыпая в чашку три ложки какао вместо положенных двух, ты впервые чувствуешь глухое раздражение - черт бы побрал эту диету - и вспоминаешь, как госпожа Блотхерт произнесла своим визгливым голосом, когда ты взяла еще кусок торта:

- Но ведь в общей сложности здесь свыше полутора тысяч калорий. Неужели вы можете себе это позволить?

А потом бросила на твою талию взгляд оценщика, взгляд, в котором нетрудно было прочесть: "Нет, вы не можете себе этого позволить!"

О святой "ка-ка-ка ...нцлер" или "...толон"! Да, несомненно, ты начинаешь полнеть!.. В городе шепчутся, в этом городе шептунов шепчутся. Почему она не находит себе места, почему прячется по темным углам - в кино и в церкви, почему пьет одна в темной столовой шоколад с ломтем хлеба? Что ты сказала этому молокососу на вечере во время танцев, когда он одним духом выпалил: "Ответьте мне быстро, что вы любите больше всего на свете, сударыня, только не задумывайтесь!" И ты, конечно, сказала ему правду; "Маленьких детей, исповедальни, кино, грегорианские песнопения и клоунов".

- А мужчин вы не любите, сударыня?

- Да, но только одного, - сказала ты, - мужчин как таковых - нет, мужчины глупые.

- Вы разрешите мне опубликовать ваши ответы?

- Нет, нет, боже вас упаси!

Мария ответила "только одного". Почему бы ей не сказать просто: "только своего мужа"? Но разве любить одного мужчину не означает любить только мужа, только того, с кем ты обвенчана? Ах, эти лишние четыре буквы в слове муж-чина!

Прислуга возвращается домой. Ключ поворачивается в замочной скважине, входная дверь открывается, снова хлопает, ключ опять поворачивается. В передней зажигается свет, гаснет, потом зажигается свет на кухне, хлопает дверца холодильника, опять хлопает, свет на кухне тушат, в твою дверь осторожно стучат:

- Спокойной ночи, госпожа Цюпфнер.

- Спокойной ночи. Маленькая Мария хорошо себя вела?

- Очень хорошо.

Свет в передней выключают, на лестнице раздаются шаги. ("Стало быть, она сидела совсем одна в темноте и слушала церковную музыку".)