Генрих Белль - Глазами клоуна

Только около пяти утра я проводил Генриха домой; пока мы шли по Эренфельду, он на каждом шагу показывал на подъезды, бормоча: "Здесь живут мои овечки, здесь живут мои овечки..." Сварливая экономка Генриха с желтыми икрами злобно воскликнула: "Это еще что такое?" Я пошел домой и украдкой от хозяйки постирал в ванной простыню в холодной воде.

Эренфельд... платформы с бурым углем... веревки, на которых сохло белье, запрет пользоваться ванной, свист пакетиков с объедками, пролетавших иногда ночью мимо наших окон, подобно неразорвавшимся снарядам... глухой шлепок о землю, и снаряд уже замолкал, разве что из него выпадала яичная скорлупа и с тихим шелестом катилась прочь.

У Генриха опять вышли из-за нас неприятности со священником, так как он хотел ссудить нас деньгами из церковного благотворительного фонда; я снова отправился к Эдгару Винекену, а Лео прислал нам свои карманные часы, чтобы мы их заложили; Эдгар раздобыл немного денег в кассе социального страхования рабочих; таким образом мы смогли хотя бы рассчитаться за лекарства, взять такси и наполовину расплатиться с врачом.

Я вспоминал Марию, монахиню, перебиравшую четки, слово "грань", бродячую собаку, предвыборные плакаты, кладбище автомобилей... и то, какие у меня были холодные руки, когда я стирал простыню... и все же я не мог поручиться, что все это происходило на самом деле. Я не стал бы также ручаться, что старик из духовной семинарии Лео действительно рассказал мне, будто он звонит в берлинское бюро погоды, чтобы нанести материальный ущерб католической церкви, а ведь я слышал это собственными ушами, слышал, как он в это время глотал и чавкал, уплетая сладкий пудинг.

19

Недолго думая и еще не зная, что я скажу, я набрал телефон Моники Зильвс. Не успел звонок прозвонить, как она уже подняла трубку:

- Алло.

Мне было приятно услышать ее голос. Голос у Моники сильный и умный.

- Говорит Ганс, - сказал я, - я хотел...

Но она вдруг прервала меня:

- Ах, это вы... - в ее тоне не было ничего обидного или неприятного, но я явственно понял, что она ждала другого звонка, не моего. Может быть, ей должна была позвонить приятельница или мать... и все же мне стало обидно.

- Я хотел только поблагодарить вас, - сказал я. - Вы такая милая.

В квартире до сих пор пахло ее духами, "Тайгой" - так, кажется, они называются. Для нее они были слишком крепкими.

- Меня все это так огорчает, - сказала она, - вам, наверное, тяжело. Я не знал, что именно она имеет в виду: пасквиль Костерта, который, очевидно, прочел весь Бонн, или венчание Марии, или и то и другое.

- Нельзя ли вам чем-нибудь помочь? - спросила она вполголоса.

- Да, - ответил я, - приходите и сжальтесь надо мной и над моим коленом тоже - оно довольно-таки сильно распухло.

Моника промолчала. А я-то ждал, что, она тотчас скажет: "Хорошо!" - и мне даже стало жутко при мысли, что она и впрямь последует моему зову. Но она сказала:

- Сегодня не могу, ко мне должны прийти.

Она могла бы объяснить, кого она ждет, или по крайней мере сказать: Ко мне зайдет приятельница или приятель. После ее слов "ко мне должны прийти" я почувствовал себя совсем скверно.

- Ну, тогда отложим на завтра, мне придется, наверное, пролежать недельку, не меньше.

- А можно мне пока помочь вам как-нибудь иначе, я хочу сказать, нельзя ли что-нибудь сделать для вас по телефону? - Она произнесла это так, что во мне проснулась надежда - быть может, все же она ждет просто приятельницу.

- Да, - сказал я, - сыграйте мне мазурку Шопена, Си бемоль мажор, опус седьмой.

- Странные у вас фантазии. - Она рассмеялась; при звуках ее голоса моя приверженность к моногамии впервые пошатнулась. - Я не очень люблю Шопена, - продолжала она, - и плохо его играю.

- О боже, - возразил я, - какая разница! А ноты у вас есть?

- Должны где-то быть, - ответила она, - подождите секундочку.

Она положила трубку на стол, и я услышал, как она ходит по комнате. Я ждал несколько минут, пока она снова взяла трубку, и за это время успел вспомнить, как Мария рассказала мне, что даже у некоторых святых были подруги. Разумеется, их связывала чисто духовная дружба, но все духовное, что женщина дает мужчине, у них, значит, было. А меня лишили и этого.

Моника снова взяла трубку.

- Вот, - сказала она со вздохом, - вот мазурки.

- Пожалуйста, - попросил я опять, - сыграйте мне мазурку, Си бемоль мажор, опус седьмой, номер один.

- Я уже сто лет не играла Шопена, надо бы немного поупражняться.

- А, может, вам не хочется, чтобы ваш таинственный гость услышал, что вы играете Шопена?