Генрих Белль - Глазами клоуна

Я снял палец с диска, так и не позвонив Калику. А ведь я хотел спросить его всего-навсего, сумел ли он преодолеть свое прошлое, по-прежнему ли у него хорошие отношения с властью и не может ли он просветить меня насчет "высоких умственных способностей евреев". Однажды Калик прочел на собрании гитлерюгенда доклад на тему "Макиавелли, или попытка приблизиться к власти". Я мало чего понял в докладе, если не считать того, что Калик откровенно и во всеуслышание объявил себя приверженцем всякой власти. Однако по выражению лиц остальных "фюреров" гитлерюгенда я догадался, что, даже по их мнению, Калик перехватил через край. Он почти не говорил о Макиавелли, а все только о Калике, и на физиономиях "фюреров" я прочел, что эту речь они сочли явным бесстыдством. В газетах без конца читаешь о бесстыжих чудовищах. Калик был политическим чудовищем, и где бы он ни выступал, всем было стыдно.

Меня радовал предстоящий "журфикс". Наконец-то я попользуюсь родительскими капиталами: маслинами, соленым миндалем и сигаретами... сигары я буду брать целыми коробками, чтобы спустить их потом со скидкой. Я сорву орден с груди Калика и надаю ему пощечин. По сравнению с ним даже моя мамаша выглядит человечной. Когда мы столкнулись с ним в последний раз в гардеробной родительского дома, он с грустью посмотрел на меня и сказал:

- Для каждого человека существует возможность заслужить прощение, христиане называют это отпущением грехов.

Я ему ничего не ответил. В конце концов я ведь не христианин. Я вспомнил, что в том своем докладе он говорил об "эротизме жестокости" и о макиавеллизме в сексуальной сфере. Размышляя над его сексуальным макиавеллизмом, я жалел проституток, к которым он ходит, так же как жалею женщин, которых брачный контракт обязывает терпеть любое чудовище. Я подумал о множестве красивых молодых девушек, которым выпало на долю делать "то самое" через силу либо с такими, как Калик, - за мзду, либо с законным супругом - безвозмездно.

18

Вместо того чтобы набрать телефон Калика, я опять позвонил в заведение, где обучается Лео. Должны же они когда-нибудь покончить с ужином, заглотать свои салаты, которые обуздывают чувственность. Я обрадовался, услышав тот же голос. Старик курил сейчас сигару, и это перебивало капустный запах.

- Говорит Шнир, - сказал я, - вы еще не забыли?

- Конечно, - засмеялся он. - Надеюсь, вы не поняли меня буквально и не сожгли своего Августина.

- А как же, - удивился я, - так и поступил. Разорвал книженцию и по частям запихал в печку.

Он помолчал минутку.

- Вы шутите, - произнес он хрипло.

- Да нет, - возразил я, - в таких делах я веду себя последовательно.

- Боже мой! - сказал он. - Разве вы не уловили диалектическое начало в моих высказываниях?

- Не уловил, я прямой, бесхитростный малый, рубаха-парень. А как там мой братец? - спросил я. - Когда эти господа соизволят наконец закончить свою трапезу?

- Им только что понесли десерт, - ответил он. - Теперь уже скоро.

- Чем их сегодня угощают? - спросил я.

- На десерт?

- Да.

- Собственно, мне этого не следует говорить, но вам я, так и быть, скажу. Компотом из слив со взбитыми сливками. Недурственно? Вы любите сливы?

- Нет, - ответил я, - к сливам у меня антипатия, непонятная, но непреодолимая.

- Прочтите работу Хоберера об идиосинкразии, все связано с ранними, очень ранними впечатлениями... большей частью еще в утробный период. Любопытно. Хоберер подробно разобрал восемьсот случаев... Вы меланхолик?

- Откуда вы знаете?

- Слышу по голосу. Помолитесь богу и примите ванну.

- Ванну я уже принял, а молиться не могу, - ответил я.

- Как жаль, - сказал он. - Я раздобуду вам нового Августина. Или Кьеркегора.

- Его я еще не сжег, - сказал я. - Не можете ли вы еще кое-что передать брату?

- С удовольствием.

- Скажите, чтобы он принес мне денег. Все, какие только раздобудет.

Он что-то пробормотал, а потом громко возвестил:

- Записываю: принести как можно больше денег. Впрочем, вам стоит и впрямь почитать Бонавентуру. Великолепное чтение, и не вздумайте презирать девятнадцатый век. По вашему голосу я слышу, что вы презираете девятнадцатый век.

- Вы правы, - согласился я, - я его ненавижу.

- Какое заблуждение, - сказал он. - Чепуха. Даже архитектура была тогда не так уж плоха, как ее пытаются изобразить. - Он засмеялся. - Сперва доживите до конца двадцатого, а потом ненавидьте девятнадцатый. Вы не возражаете, если, разговаривая с вами, я буду есть свой десерт?

- Сливы? - спросил я.