Генрих Белль - Глазами клоуна

- У вас отсутствует всякое, даже самое минимальное представление о праве и законе. Ведь чувства, какими бы они ни были сложными, должны быть упорядочены.

- Да, - сказал я, - с вашими порядками мне пришлось познакомиться. Вы сами толкаете природу на тот путь, который именуется путем прелюбодеяния... а когда природа приходит в столкновение с законным браком, вам становится страшно. Тогда вы каетесь, получаете отпущение грехов, снова грешите, и так далее... Зато все у вас упорядочение и законно.

Он засмеялся. Смех его звучал пошло.

- Шнир, - сказал он, - я начинаю понимать, что с вами. Очевидно, вы, как все ослы, однолюб.

- Оказывается, вы и в животных ничего не смыслите, - сказал я, - не говоря уже о homo sapiens. Ослов никак не назовешь однолюбами, хотя у них морды святош. У ослов совершенно неупорядоченные половые отношения. Моногамны только вороны, колюшки, галки и отчасти носороги.

- Но не Мария, - сказал он. Видимо, он сразу понял, что нанес мне этой короткой фразой тяжелый удар, и, понизив голос, добавил: - Весьма сожалею, Шнир. Я искренне хотел бы, чтобы всего этого не произошло. Поверьте!

Я молчал. Потом выплюнул окурок на ковер и проследил за тем, как горящий табак рассыпался и выжег в ковре маленькие черные дырочки.

- Шнир! - воскликнул он с мольбой. - Вы верите по крайней мере, что мне все это тяжело говорить?

- Какая разница - верю я или нет? - спросил я. - Но, если желаете, пожалуйста, - верю.

- Вы так много думали о человеческой природе, - сказал он, - а ведь, следуя природе, вы должны были поехать за Марией, бороться за нее.

- Бороться, - сказал я, - разве это слово значится в ваших проклятых законах о браке?

- Ваши отношения с фрейлейн Деркум не были браком.

- Хорошо, - сказал я. - Пусть будет по-вашему. Это был не брак. Но я почти каждый день пытался связаться с ней по телефону и ежедневно писал ей.

- Знаю, - сказал он. - Знаю. Но сейчас уже поздно.

- Сейчас остается только одно - открыто вмешаться в их брак, - сказал я.

- Вы на это неспособны, - возразил он. - Я вас знаю лучше, чем вы думаете; ругайтесь сколько хотите, угрожайте мне, я вам все равно скажу: самое ужасное в вас то, что вы человек незащищенный, я даже сказал бы чистый. Чем вам помочь?.. Я имею в виду... - Он замолчал.

- Вы имеете в виду деньги? - спросил я.

- И это тоже, - ответил он, - но я говорю о ваших служебных делах.

- Возможно, я еще вернусь к разговору о деньгах и о делах, - сказал я. - ...Но где она теперь?

Я услышал его дыхание; стало очень тихо, и я впервые ощутил слабый запах: от него слегка пахло одеколоном, чуть-чуть красным вином и сигарой.

- Они поехали в Рим, - сказал он.

- Медовый месяц? Да? - спросил я хрипло.

- Да, так это называют, - ответил он.

- Блуд с соблюдением всех формальностей.

Я повесил трубку, не сказав ни спасибо, ни до свидания. Черные точки на ковре, которые прожгла моя сигарета, еще тлели, но я слишком устал, чтобы затоптать их. Мне было холодно, колено болело. Я чересчур долго просидел в ванне.

Со мной Мария не соглашалась ехать в Рим. Когда я предложил ей это, она покраснела и сказала:

- В Италию я поеду, а в Рим - нет.

Я спросил ее почему, и она ответила мне вопросом на вопрос:

- Неужели ты действительно не понимаешь?

- Нет, - сказал я.

Но она промолчала. Я с радостью поехал бы с ней в Рим, чтобы посмотреть на папу. Мне кажется, я согласился бы даже постоять несколько часов на площади святого Петра в ожидании папы, а завидев его в окне, стал бы хлопать в ладоши и кричать "эвива!". Когда я сказал это Марии, она прямо-таки пришла в ярость. И уверяла, что это "своего рода извращенность", если такой агностик, как я, ликует при виде святого отца. Мария испытывала настоящую ревность. Я часто наблюдал это у католиков: подобно скупому рыцарю, они оберегают от всех свои сокровища - причастие, папу... Кроме того, из всех категорий людей, какие я только встречал, католики наиболее высокого мнения о себе. Они высокого мнения и о сильных сторонах своей религии, и о слабых, и потом они ждут от каждого, кого считают хоть мало-мальски интеллигентным, что он вот-вот "обратится". Возможно также, Мария не хотела ехать со мной в Рим, боясь, что там наша совместная жизнь покажется ей особенно греховной. В некоторых вопросах она весьма наивна, да и не ахти как интеллигентна. Но ехать в Рим с Цюпфнером было с ее стороны подло. Уверен, что они получат аудиенцию у папы и бедный святой отец будет называть ее "дочь моя", а Цюпфнера "мой добрый сын", не подозревая, что перед ним на коленях стоят блудник и блудница, люди, нарушившие святость брака. Может быть, она поехала с Цюпфнером в Рим также потому, что в Риме ей ничто не напоминало обо мне. Мы были с ней в Неаполе, в Венеции и во Флоренции, в Париже и в Лондоне, объездили множество немецких городов. В Риме ей не грозят воспоминания, и там она вволю надышится "католическим воздухом". Я решил еще раз позвонить Зоммервильду и сказать ему, что особенно недостойным я считаю его насмешки над моей склонностью к моногамии. Впрочем, почти всем образованным католикам присуща эта черта: обычно они отсиживаются за защитным валом из христианских догм и, настрогав из этих догм принципов, мечут их во все стороны. Но стоит столкнуть их лбами с так называемыми "вечными истинами", как они начинают посмеиваться и ссылаться на "человеческую природу". На худой конец они изображают на своих лицах насмешливую улыбку, как будто только что побывали у папы и он снабдил их частичкой своей непогрешимости. Во всяком случае, если ты примешь всерьез те универсальные истины, которые они хладнокровно возвещают с кафедры, тебя объявят либо "протестантом", либо "человеком, лишенным чувства юмора". Когда ты серьезно обсуждаешь с ними вопросы брака, они пускают в ход своего Генриха Восьмого - этим козырем они ходят вот уже триста лет, чтобы показать, как тверда их церковь. Если же католики хотят продемонстрировать, как она мягка, как терпима, они начинают рассказывать историйки наподобие той истории с Безевицем или вспоминают остроты епископов, но только в "кругу посвященных" - а под этим "кругом посвященных" все они: и левые и правые в данном случае это не играет никакой роли - понимают людей "образованных и интеллигентных". Когда я предложил Зоммервильду рассказать историю о том прелате и о Безевице с кафедры, он разъярился. На кафедре они всегда оперируют своим главным козырем - Генрихом Восьмым, если речь идет о взаимоотношениях между мужчиной и женщиной! Королевство за брак! Право! Закон! Догматы католической религии!