Генрих Белль - Глазами клоуна

- Алло.

- Надеюсь, - произнес Зоммервильд, - вы не прервали из-за меня двойное сальто.

- Я не акробат, а клоун, - сказал я, приходя в бешенство, - и разница между этими профессиями, во всяком случае, такая же большая, как между иезуитом и доминиканцем... А если уж я решусь на что-нибудь двойное, так не на сальто, а на убийство.

Он засмеялся:

- Шнир, Шнир, - сказал он. - Вы меня не на шутку тревожите. Неужели вы приехали в Бонн только для того, чтобы объявить нам всем по телефону войну?

- Разве я вам звонил? - спросил я. - По-моему, вы позвонили мне.

- Это не так уж важно, - возразил он.

Я молчал.

- Я прекрасно знаю, - начал он опять, - что вы меня недолюбливаете, не удивляйтесь, но я вас люблю, вы должны только признать за мной право проводить в жизнь определенные принципы, в которые я верю и которые я представляю.

- Если потребуется, то даже силой, - сказал я.

- Нет, нет, не силой, а всего лишь с надлежащей настойчивостью, возразил Зоммервильд; он произносил слова очень четко, - как это необходимо в деле с известной нам особой.

- Почему вы называете Марию "особой"?

- Потому что, с моей точки зрения, очень важно рассматривать это дело как можно более объективно.

- Вы глубоко заблуждаетесь, прелат, - сказал я, - это дело в высшей степени субъективное.

Я мерз в халате; сигарета намокла и курилась кое-как.

- Если Мария не вернется, я убью не только вас, но и Цюпфнера.

- Ради бога, не впутывайте сюда Хериберта, - сказал он сердито.

- Хорошенькие шуточки, - сказал я, - некий господин уводит у меня жену, но как раз его-то и нельзя впутывать.

- Он не некий господин, а фрейлейн Деркум не была вашей женой... И потом никто ее у вас не уводил, она сама ушла.

- Совершенно добровольно, не так ли?

- Да, - подтвердил он, - совершенно добровольно, хотя, возможно, в ней боролись чувственное и сверхчувственное начала.

- Ах так, - сказал я, - в чем же вы видите сверхчувственное начало?

- Шнир, - прервал он сердито, - я считаю вас, несмотря ни на что, хорошим клоуном... но в богословии вы совершенно не сведущи.

- Я сведущ в нем ровно настолько, чтобы понять, - сказал я, - что вы, католики, поступаете со мной, неверующим, так же жестоко, как иудеи поступали когда-то с христианами, а христиане с язычниками. Вы мне все уши прожужжали: закон, богословие... и все это, в сущности, из-за какого-то идиотского клочка бумаги, который должно выдать государство, да, государство.

- Вы путаете повод и причину, - сказал он, - но я вас понимаю, Шнир, я вас так хорошо понимаю.

- Ничего вы не понимаете, - сказал я, - и в результате заповедь о супружеской верности будет нарушена дважды. Один раз Мария нарушит ее, выйдя замуж за вашего Хериберта, второй раз она ее нарушит, когда в один прекрасный день опять сбежит ко мне. Ну, конечно, я мыслю недостаточно тонко и я недостаточно творческая личность, а главное, недостаточно хороший христианин, чтобы какой-нибудь прелат мог сказать мне: "Лучше бы вы, Шнир, продолжали свое внебрачное сожительство".

- Вы не улавливаете самого существенного - богословского различия между вашим случаем и тем, о котором мы в свое время спорили.

- А в чем различие? - спросил я. - Видимо, в том, что у Безевица более чувствительная натура... и что для вашего католического общества он тяжелая артиллерия.

- Да нет же, - он и впрямь рассмеялся. - Нет. Различие церковно-правовое. Б. жил с разведенной женой, на которой при всем желании не мог жениться по церковному обряду, в то время как вы... одним словом, фрейлейн Деркум не была разведенной женой и вашему браку ничто не препятствовало.

- Я же согласился подписать эту бумажку и был готов даже вступить в лоно церкви.

- Готовы из чистого презрения.

- Хотите, чтобы я притворялся верующим, изображая чувства, которых у меня нет? Раз вы требуете соблюдения чисто формальных условий, настаиваете на праве и на законе... тогда почему вы упрекаете меня в отсутствии чувств?

- Я вас ни в чем не упрекаю.

Я молчал. Зоммервильд был прав, и это угнетало меня. Мария ушла сама, конечно, они встретили ее с распростертыми объятиями, но, если бы она хотела остаться со мной, никто не заставил бы ее уйти.

- Алло, Шнир, - сказал Зоммервильд. - Вы меня слушаете?

- Да, - сказал я, - я вас слушаю. - Разговор с ним я представлял себе совсем иначе. Я хотел поднять его с постели часа в три ночи, отчитать как следует и припугнуть.

- Чем могу вам помочь? - спросил он тихо.

- Ничем, - сказал я, - разве что убедить меня в том, что секретные переговоры в ганноверской гостинице велись с одной целью - укрепить любовь Марии ко мне... и я вам поверю.