Эптон Синклер - Широки врата

«Это довольно тяжело для тебя, Ирма», — заметил он.

— Я жила в доме твоей матери около половины моей семейной жизни и со мной обходились, как с дочерью. Как бы я выглядела бы, если бы отказала в убежище моей младшей золовке?

— Ты собираешься пригласить ее сюда?

— А что еще я могу сделать?

— Ну, это тебе решать, Ирма. Я хочу, чтобы ты знала, что я этого не прошу.

— А что ты мог бы предложить?

— Я хотел бы ясно сказать этому парню, что он должен взять ее обратно в Италию и зарабатывать себе на жизнь и на ее тоже.

— Но ты говорил, что он был ранен на войне, Ланни! Неужели ты считаешь, что он должен идти работать, пока не выздоровел!

— Он выздоровел достаточно для занятий любовью, и он прибыл сюда, потому что ему сказали, что у тебя много денег, и ты ими не скупишься.

— Ты уверен, что у тебя нет предубеждения против этого человека? Мне кажется маловероятным, что ты одобришь действия фашиста либо на войне, либо в мирных условиях. Я непредвзято встречусь с ним и посмотрю, что я могу сделать из него, и есть ли шанс, что он может сделать Марселину счастливой.

Не шутка для Ланни Бэдда, который был рад сбежать из Бьенвеню, потому что ему сильно не нравился sacro egoismo , а теперь эта проклятая вещь объявилась в его другом доме, где он хотел насладиться компанией своей маленькой дочки. Он понимал, и в какой-то степени предвидел, что с ним происходит, его выгоняли из его мира. «Дайте мне точку опоры и достаточно длинный рычаг, и я переверну землю», — так сказал Архимед. Ади Шикльгрубер сделал себе длинный, длинный рычаг, а вместе с ним он протянул руку и вывернул Ланни Бэдда сначала из дома Мейснера, а затем из постели жены. А теперь появился Блаженный Маленький Недовольный Голубок с ломом, чтобы вывернуть его из Шор Эйкрс, и, возможно, позже из Бьенвеню. Безусловно, Ланни не будет испытывать никакого удовольствия жить там, если Витторио ди-Сан-Джироламо собирался быть там петухом на насесте.

Американская наследница посетила фюрера в его орлином гнезде и обещала своё сочувствие и поддержку. Разве такой компетентный и неутомимый пропагандист, как Ади, смог бы пропустить такой случай? Разве он мог не сообщить об этом своему человеку, ответственному за пропаганду, колченогому маленькому рейхсминистру доктору Геббельсу, который также знал наследницу и ее принц-консорта и принимал их в качестве гостей в своем доме? Конечно, нет! Ланни предвидел результаты той сцены в Бергхофе и думал, какие формы они примут.

Пока они ждали парохода Марселины, жена сказала: «Ланни, я пригласила компанию на ужин в этот вечер, и хочу быть уверенной, что она будет приятной для тебя».

«Господь с тобой!» — ответил он. — «Я не подвергаю цензуре список твоих гостей. Кто это?»

— Форрест Квадратт [124] Под этим персонажем автор вывел реальное лицо — George Sylvester Viereck (1884–1962) Viereck (четырёхугольник, нем.) , поэт.

— Никогда не слышал о нем, но это может быть моя вина.

— Он хорошо известен в Нью-Йорке, как мне сказали. Он явился ко мне с письмом от Доннерштайн.

— Немец?

— Американец, родившийся от немецких родителей. Он делит свое время между двумя странами, пытаясь объяснить одну страну другой.

— Он нацист?

— Я полагаю, что ты назовёшь его так. Он предпочитает называться литератором.

— Это понятно. Ты рассказала ему о моих взглядах?

— Ни слова. Я обещала, и я сдержала обещание.

— Ну, я вполне готов встретиться с ним. Если ты не хочешь, конечно, чтобы я пошел в город.

— Вовсе нет, мне интересна твоя реакция на него, но я не хочу, чтобы ты скучал без предупреждения.

«Спасибо, дорогая», — поблагодарил он. Всё это напоминало нормальные отношения между мужем и женой. — «У тебя есть его сочинения?»

— Он дал мне книгу, но я только на неё глянула. Это в основном о любви, и я думаю, тебе не понравится.

«Я должен выдержать, если можно», — с улыбкой ответил он. Она взяла тонкий томик, Раскрепощённый Эрос . Ланни посмотрел на дату и увидел, что книге было больше тридцати лет. — «Он старик?»

«Около пятидесяти, я думаю. У него есть жена и несколько детей, выросших в Нью-Йорке». — Ирма не сказала, видела ли она их, но такт запретил Ланни спросить.

Это была поэзия юношеского декаданса, плод сгнил, прежде чем он созрел. Поэт воспевал тщетность жизни, прежде чем он успел начать жить. Он отождествлял себя со всеми павшими империями, с увядшими до их цветения розами. Он был печален без слов, но выбирал слова с осторожностью и знал, что выбрал их правильно. Он был мелодичен, и воспевал в мелодичных стихах тщетность пения. Короче говоря, он был продуктом больного общества, которое ничего не знало, кроме своей собственной болезни.