Эптон Синклер - Широки врата

— Да, но я мало что смогу добавить, Робби, Ирма и я расходимся в наших идеях, и это делает ее несчастной. Она хочет, чтобы я отказался от них, а я не могу. Вот и все об этом.

— Твои идеи значат для тебя больше, чем твоя жена и ребенок?

— Они означают для меня больше, чем что-либо еще, в том числе и жизнь.

— Это серьезный разговор, Ланни. Ты должен понять, что выступать против таких людей, как нацисты, это не детские забавы, и это не оставляет много шансов для счастья мужниной жене.

— Я понимаю это в полной мере, и не виню Ирму, ни публично, ни в своём сердце. Ей просто здорово не повезло, она не понимала, с кем связалась. Я объяснял ей, прежде чем попросил ее выйти за меня замуж, но она была слишком молода и не поняла.

— Ты все еще любишь ее?

— Конечно, я люблю ее, но какая может быть любовь, когда нет гармонии в мыслях. Я знаю, что я сделал ее несчастной в прошлом и сделаю ее еще более несчастной в будущем. Стоит ли обманываться?

— Ты не собираешься попытаться помириться?

— Как я могу, когда она поставила условием для меня, что я должен был порвать с всеми своими друзьями?

— Она злилась, когда она это говорила, так что, я не думаю, что она будет придерживаться своих условий буквально.

— Она сказала тебе об этом?

— Она сказала именно так.

— Ну, почему она не сказала это мне?

— Она сказала мне, что она написала тебе.

— Да, но ничего подобного. Она написала о Фрэнсис и пожелала мне счастья.

— Я думаю, что ты должен поехать и увидеть ее, Ланни, и обсудить всё честно и откровенно.

— Я понимаю, что звучит разумно, но только потому, что ты не знаешь, сколько всего мы не переговорили. Мы просто не договоримся о любой из вещей, которые для меня что-нибудь значат. Ты знаешь, как это происходит между тобой и мною. Мы спорим, но у тебя есть чувство юмора, и мы подшучиваем друг над другом, и всё обходится. Но у Ирмы нет чувства юмора, по крайней мере, не там, где касается ее интеллектуального престижа. Она думает, что я считаю её абсолютно несведущей в политике и экономике, что соответствует действительности. И ей становится больно, а я ничего не могу с собой поделать. Это просто чертовски донимает, когда ты не в состоянии сказать, что думаешь, а другой парень может. Возьми дядю Джесса. Я могу спорить с ним, и он выдает мне столько, сколько получает, и это конец. Но Ирма, Господи, это как выпускать газету под цензурой. У меня накопился длинный список вопросов, которые я никогда не должен упоминать в ее присутствии. Я должен прикусывать язык с десяток раз в день. Я не могу сказать тебе, какое это облегчение было, когда я получил возможность идти куда угодно и встречать кого угодно, не чувствуя, что совершаю преступление.

Робби был тактичным человеком, и знал своего необычного сына в течение длительного времени. «Я думаю, что ты должен поехать, Ланни», — сказал он. — «Ведь ты не хочешь, чтобы Фрэнсис полностью забыла тебя».

— Конечно, нет. Я планирую увидеть Фрэнсис в скором времени, но я не вижу, что Ирма и я можем сказать больше, чем мы уже слишком много раз сказали.

Робби хотел знать о международном положении, ему это было и срочно, и важно необходимо. Ланни рассказал ему всё, что сумел узнать в Париже. Босые черные солдаты Негуса вели трудную борьбу за свою свободу. И некоторые из левых друзей Ланни лелеяли надежду, что в их дикой горной стране они могли нанести поражение захватчикам. Робби сказал: «Бедные негры, они не понимают, что произошло с момента сражения при Адуа. Поверь, сын, самолет изменил мир, и странам или народам, которые теряют господство в воздухе, остаётся только спасаться бегством».

Ланни слышал высказывания своего отца о публичных мероприятиях, и его оценки были далеки от положительных. «Ты должен что-то продать!» — с усмешкой ответил он, и отец согласился: «Ты прав на двести процентов».

Робби стал чувствовать себя еще более уверенно после того, как отобедал с fripon mongol и другими ведущими французами. Он рассказал сыну, что абиссинский гусь уже зажарен и готов для разделки. «Великобритания и Франция собираются идти на компромисс», — заявил он. — «Они четко понимают, что они не могут себе позволить, чтобы Муссолини разгромили. Это было бы поражением белой расы. А после произошла бы революция в Италии, и коммунисты победили бы по всей стране».

И вот снова: фашизм оплот против красных! Коммунистическая революция будет катастрофой, в то время как фашистская контрреволюция станет необходимостью! Робби сказал, что французские армейские генералы откажутся воевать с Италией. Они скорее свергнут политиков. Ланни слышал это раньше, и знал, что это обычная фашистская риторика. Кто бы мог сказать, что это правда?