Эптон Синклер - Широки врата

— Ланни, он такой привереда! Ему не нравится все, что я делаю. Он думает, что я только глупая девчонка.

«Разве нет?» — хотел он спросить. Но это, возможно, испортило бы вечер. — «Ты пригласила его?»

— Конечно, я написала ему любезную записку, хотя он был чучелом, когда я его видела в последний раз, я полагаю, что он придет, если позволят его очень важные занятия. Но я не верю, что ему здесь понравится, потому что он думает, что подобные вечера являются пустыми, и что я должна учиться медсестринскому делу или чему-нибудь ещё.

«Ну», — сказал Ланни, — «он думает, что будет еще одна война, и он собирается стать летчиком, поэтому ему, возможно, потребуется уход».

— О, Ланни, ты говоришь о таких удручающих вещах! Я полагаю, что это ты научил его им!

Бьюти нашла время предупредить своего своенравного сына. Одним из людей, которых он может встретить на этом вечере, может стать Розмэри Codwilliger , произносится Кулливер, хотя это можно и не произносить после того, как она стала графиней Сэндхэйвен. Ланни ответил: «Рик рассказал мне, что она в городе».

— Скажи мне честно, ты собираешься опять связаться с этой ужасной женщиной?

— Если она не сильно изменилась, то она уж не такая ужасная, Бьюти. Она была нежной и доброй и научила меня очень многому.

«Она соблазнила тебя, а потом отвергла тебя два раза», — заявила эта суровая моралистка. — «Этого достаточно для матери любого человека».

«Если бы она вышла за меня замуж», — возразил этот человек, — «она была бы такой же несчастной, как Ирма, и кому из нас от этого было бы лучше?»

— Скажи, ты собираешься начать всё снова?

— Если это тебя утешит, то знай, что я собираюсь жить в бедности и целомудрии и посвятить себя улучшению человечества.

Тем не менее, он так не говорил с Розмэри, когда встретил ее в бальном зале. Прошло семь или восемь лет, и он был готов к разрушительному действию времени, но его там не наблюдалось. Она была на год старше его, но это не так много значит на четвёртом десятке, как это значит у подростков. Она жила в Аргентине, а затем на Дальнем Востоке. Очевидно, она заботилась о себе там, где она была. Она всегда была спокойной, неторопливой и беззаботной. Она унаследовала все самые лучшие качества. Ее тяжелые льняные волосы ничуть не утратили свой блеск, её плечи и спина их гладкой белизны. На ней было кремовое атласное платье с тёмно багровой орхидеей на V-образном вырезе впереди. Была ли орхидея предназначена для него?

«Ланни!» — воскликнула она. — «Как приятно тебя видеть! Я пришла только из-за тебя».

«Я должен был прийти, так или иначе», — ответил он, — «но я рад, что ты здесь. Ты нисколько не изменилась. Где Берти?»

— Он в канадских Скалистых горах, пытается стрелять горных баранов. Как Ирма?

— Хорошо. Она в Нью-Йорке.

— Ты счастлив, Ланни?

— Кто сейчас счастлив полностью?

— Мы все надеялись ими быть, и ты это заслужил, потому что был так добр.

— Счастье не всегда приходит с добротой. Оно дикое, как горный баран.

Они танцевали, и всё было просто, как в старые времена. Они двигались вместе и чувствовали себя одним целым, у них были тысячи приятных воспоминаний: ночи на берегах Темзы, звезды на воде и игра Курта на фортепиано; ночи на берегу Залива Жуан, звуки далекого оркестра, играющего Баркаролу из сказок Гофмана. Belle nuit, O nuit d’amour, souris à nos ivresses; nuit plus douce que les jours, O belle nuit d’amour! [119] Жак Оффенбах. Баркаролла. Ночи гораздо позже, десять лет или больше, когда они сидели перед камином в её вилле, а он читал ей все стихи, какие знал.

Она была одной из самых очаровательных женщин, и если он захочет утешения, то ее грудь будет мягкой и теплой. Она сказала: «Берти уже покинул дипломатическую службу, ты знаешь, они вытянули из него всё, не давая ему никакого реального продвижения, и так или иначе, он захотел быть свободным и дать себе волю». Ланни знал, что это означало: «Мой муж предпочитает стрелять баранов, чем заботиться о своей жене.» «Дать себе волю» означало другую женщину, как это понималось в старые времена. Это, возможно, могло звучать и так: «Я свободна, Ланни, если ты хочешь меня».

Хотел ли он ее? И да, и нет. Такие проблемы не так просты в тридцать шесть, как в шестнадцать лет. Он успел всё обдумать, конечно, они не могли танцевать вместе весь вечер. Это было бы скандалом. Он прошелся по террасе, был тихий вечер и не слишком холодно. Молодой Альфред Помрой Нильсон мерил шагами террасу в плохом настроении. Он только раз станцевал со своей возлюбленной и не мог ожидать большего в ее дебютный вечер.