Кэтрин Портер - Кэтрин Энн Портер - Повести

Маленькие волны шли неторопливо, накатывались на берег, без единого звука лизали песок и отходили вспять, травы клонились перед бесшумно налетающим ветром. Степенно, точно облака сквозь мерцание воздуха, к ней двигалась людская толпа, и Миранда с радостным изумлением увидела, что это все те, живые, кого она когда-то знала. Их лица, сияющие каждое своей особой красотой, преобразились по сравнению с тем, какими она их помнила, глаза были ясные, спокойные, как хорошая погода, и они не отбрасывали тени. Это были человеческие существа, каждое само по себе, и она знала каждого, не называя его по имени, не вспоминая, в каком родстве с ним состоит. Ступая бесшумными шагами, они окружили ее ровным кругом, потом обратили свои завороженные лица к морю, и она легко, как волна среди волн, двинулась вместе с ними. Влекомый течением круг расширился, разомкнулся, и каждый из них был теперь один, но не в одиночестве. Миранда, тоже теперь одна, ни о чем не спрашивая, ничего не желая в покое своего самозабвения, осталась там, где была, и не сводила глаз с необъятной глубины неба, где всегда стояло утро.

Подложив руки под голову, спокойно лежа в щедром тепле, которое ровным потоком шло с моря, с неба и с лугов, не досягая, хоть они и были в пределах досягаемости, безмятежно улыбающихся, таких знакомых ей существ, Миранда вдруг, совершенно неожиданно почувствовала в своей радости смутную дрожь опасения, чуть заметный укол страха; легкий морозец тронул края этого незыблемого покоя; чего-то, кого-то ей недоставало, что-то она утратила, что-то ценное оставила в другой стране. Но что же, что это может быть? «Здесь нет деревьев, нет ни одного дерева, — испуганно сказала она, — что-то у меня осталось недоделанным». Какая-то мысль забилась у нее в глубине мозга — ясно, точно чей-то голос зазвучал в ушах. «Где же те, мертвые? Мы забыли мертвых… Мертвые, где они?» И сразу, точно завеса упала над светлым простором, все там поблекло, она была одна в незнакомом царстве камней и лютой стужи, пробиралась по крутой тропе, по скользким снежным завалам и кричала: «Я хочу назад! Но в какую сторону идти?» Боль вернулась, страшная, всепоглощающая боль бушующим огнем растеклась у нее по жилам, в ноздри ей пахнуло смрадом тления, тошнотворным, сладковатым запахом разлагающегося мяса и гноя. Она открыла глаза и увидела сквозь плотную белую салфетку, прикрывающую ей лицо, белесый свет, поняла, что запах смерти исходит от ее собственного тела, и попыталась поднять руку. Салфетку убрали, она увидела мисс Теннер, которая привычной рукой умело наполнила шприц, услышала, как доктор Хилдесхайм сказал:

— Кажется, пойдет дело. Давайте повторим.

Мисс Теннер резко оттянула кожу у нее пониже плеча, и снова немыслимый поток боли огнем пронесся у Миранды по жилам. Она силилась крикнуть: «Пустите меня, пустите!» Но услышала только бессвязное бормотание звериной муки. Она увидела, как врач и сестра обменялись взглядами, точно сообщники, посвященные в некую тайну, и молча, понимающе кивнули друг другу, гордые своими достижениями. Потом бросили взгляд на дело рук своих и быстро вышли из палаты.

Перебивая один другой, сталкиваясь в перезвоне между небом и землей, все вразброд гудели колокола; звуки рожков и свистулек пронзительно вплетались в возгласы человеческого горя, зеленовато-желтая вспышка сверкнула в черном окне и затухла во мраке. Миранда очнулась от сна без сновидений и спросила, не ожидая ответа на свой вопрос: «Что случилось?», потому что в коридоре слышались голоса, оттуда потянуло холодом; на улице не смолкали яростные крики, отдаленный гул, там словно буйствовали толпы народу.

В палате зажегся свет, и мисс Теннер проговорила осевшим голосом:

— Слышите? Люди празднуют. Перемирие. Война кончилась, милая.

Руки у нее дрожали. Она звякнула ложечкой в чашке, прислушалась, подала чашку Миранде. Из женской палаты для лежачих дальше по коридору донесся нестройный хор дребезжащих старческих голосов, затянувших: «Пою тебя, страна моя…»

Святилище свободы… ужасная страна в этом страшном мире, где ликующие голоса все равно что крики боли, где нищие безголосые старухи, сидя у себя на койках, дожидаются, когда им принесут вечернюю порцию какао, и поют: «Страна моя, святилище Свободы…»

— «И в рассветных лучах видишь звездный ты флаг?» — вопрошали их жалкие голоса, еле слышные сквозь заглушающий их бой металлических языков.

— Война кончилась, — сказала мисс Теннер, и нижняя губа у нее дрогнула, а глаза застило слезами.