Кэтрин Портер - Кэтрин Энн Портер - Повести

— Ничего проще быть не может, — сказала Мэри. — Все твои вещи мы собрали, и они хранятся у мисс Хобб. — Миранда в который раз удивилась, сколько времени, сколько хлопот уходит у них на то, чтобы помочь мертвецам. «Но теперь я не совсем уж мертвая, — заверила она себя, — теперь одна нога в здешнем мире, другая там. Скоро я одолею это расстояние и окажусь снова дома… Свет покажется мне настоящим, ярким, и я буду радоваться, когда услышу, что кто-то, кого я знаю, спасся от смерти. Я навещу уцелевших, и помогу им одеться, и буду говорить, какие они счастливые и какое счастье, что у меня их не отняли. Скоро придет Мэри с моими перчатками и с тростью, и мне пора уходить, надо пойти проститься с доктором Хилдесхаймом и с мисс Теннер. Адам, — сказала она, — теперь тебе уже не придется снова умирать, но все же как бы мне хотелось, чтобы ты был здесь; мне бы хотелось, чтобы ты вернулся, потому что зачем же, по-твоему, вернулась я, Адам, неужели затем, чтобы так обмануться?»

И вот он был рядом с ней, невидимый, но так настойчиво сущий, призрачный, но живой, не то что она, — последний нестерпимый обман ее сердца, ибо, зная, что это ложное, она все же цеплялась за эту ложь, за непростительную ложь ее горькой мечты. Она сказала:

— Я люблю тебя, — и встала, дрожа всем телом, пытаясь одним усилием воли увидеть его. — Если б я могла вызвать тебя из могилы, я бы вызвала, — сказала она, — если бы я могла увидеть твой призрак, я бы сказала: верую… Верую, — проговорила она вслух. — О, дай мне увидеть тебя еще хоть раз!

В палате было тихо, пусто, тень ушла, вспугнутая ее резким движением, произнесенными вслух словами. Она пришла в себя, будто очнувшись от сна. Нет, нет! Так нельзя, так никогда не надо делать, мелькнула у нее предостерегающая мысль. Мисс Теннер сказала:

— Такси вас ждет, милая. А вот и Мэри. Можно идти.

Нет больше войны, нет больше эпидемии, только оцепенелое безмолвие, наступающее после того, как замолчали пушки; притихшие дома со спущенными шторами, пустынные улицы, холодный, мертвенный свет завтрашнего дня. Теперь времени хватит на все.

Перевод Н. Волжиной

27 декабря 1931 года, на шестой день пребывания в Берлине, Чарльз Аптон удрал с утра пораньше из унылой гостинички на Гедеманштрассе и засел в кафе напротив. Гостиница своей атмосферой почему-то действовала на него угнетающе: ему казалось, что ее владельцы, женщина с пожолклым лицом и раздражительного вида толстяк, все время заговорщически шушукаются за дверцами бельевых шкафов, в углу столовой, в закоулках коридоров, над гроссбухами за высокой полированной конторкой в вестибюле. Комнату ему отвели сумрачную, душную, холодную, а как-то раз, когда он остался ужинать в гостинице, из ливерной колбасы выползли на тарелку белые червячки. Вдобавок гостиница была ему не по карману, и он решил съехать. Кафе было не менее унылым, но в нем царил дух бодрой бережливости, а потом у Чарльза связывались с ним приятные воспоминания. Свое первое Рождество в Европе он встретил здесь, прибившись к шумно гуляющей группке приветливых людей, судя по разговорам работавших на одной фабрике. За весь вечер никто, кроме старика официанта, не сказал ему ни слова, зато посетители вели между собой задушевные разговоры на грубом берлинском — Чарльз уже научился различать его — диалекте, где деревянное квохтанье перемежалось кряканьем и пронзительным шипеньем. На немецком пароходе, которым он приплыл в Европу, все пассажиры-немцы наперебой расхваливали произношение своего края, но для берлинского произношения никто не нашел ни одного доброго слова, включая и самих берлинцев. Чарльз, знанием немецкого обязанный отчасти учебникам, отчасти патефонным пластинкам, а отчасти немцам, жившим в его родном городе, чьи разговоры он слушал, с удовольствием внимал их скрежещущему говору и, неспешно прихлебывая пиво, доброе, темное пиво, отбившее у него вкус к любому другому пиву, взялся доказывать себе, что он не дал маху. Да, Германия, Берлин — это то, что ему нужно, и Куно понимал, что ему нужно, и радовался, если бы мог знать, что его друг наконец-то здесь.

Все Рождество он часто думал о Куно, а вовсе не о родителях, которые слали ему пространные письма, подгадывая так, чтобы он получил их на праздники, где писали, как им тоскливо без него. Он отправил им телеграмму и дал себе слово постоянно думать о них, но слова не сдержал. И когда поутру он засел в кафе с картой города и туристским проспектом, где имелся список пансионов с указанием цен, перед ним снова неожиданно, внезапно, наплывами возник Куно — и не только Куно, но и он сам, тогдашний, — а на эти наплывы наслаивались другие наплывы, а где-то там, во тьме подсознания, таилась вся их история, какая ни на есть. Они с Куно, казалось, знали друг друга всегда. Первое их общее воспоминание было вот какое: они стоят бок о бок в ряду таких же крох, поют или что-то в этом роде, по всей вероятности, в детском саду. Они жили вместе и вместе пошли в школу в старом техасском городке, который первоначально основали испанские поселенцы. Мексиканцы, испанцы, немцы и американцы, по преимуществу из Кентукки, смешивались — более или менее беспрепятственно — на протяжении нескольких поколений, и, хотя все они были американскими подданными, испанцы, по большей части богатые и любящие шикануть, время от времени ездили на свою бывшую родину.