Генри Миллер - Этот прекрасный мир [сборник]

И вновь надо отдать ей должное. Ей не хотелось брать эти деньги. Она морщилась от одной только мысли, что оставляет меня без гроша, – клянусь! я видел это собственными глазами, – но все же с неохотой приняла их и бросила в сумочку. Уходя, она забыла ту на столе, и мне пришлось бежать вниз по лестнице ей вдогонку. Она поблагодарила и опять сказала «До свидания», и я понял, что это прощание – последнее. «До свидания», – повторила она, стоя на ступеньках, глядя на меня с горестной улыбкой. Один неосторожный жест, и она швырнула бы деньги в окно, кинулась мне на шею и осталась навсегда. Окинув ее долгим взглядом, я медленно вернулся к двери и закрыл ее за собой. Зашел на кухню, постоял у стола, посидел немного, глядя на пустые бокалы, потом присутствие духа покинуло меня окончательно, и, не выдержав, я разрыдался как ребенок.

Около трех ночи пришел Фред. Он сразу понял, что произошло что-то неладное. Я все ему рассказал. Мы перекусили, выпили очень недурственного алжирского вина, потом прикончили шартрез, потом переложили это коньяком. Фред ругался на чем свет стоит, говоря, что только круглый идиот мог выбросить на ветер все деньги. Я не стал спорить, – по правде говоря, этот вопрос волновал меня меньше всего.

– И что теперь с твоим Лондоном? Или ты передумал ехать?

– Передумал. Я похоронил эту идею. Кроме того, теперь я и не могу никуда ехать. На какие шиши, спрашивается?

Фред не считал неожиданную потерю денег таким уж непреодолимым препятствием. Он прикинул, что сможет перехватить где-нибудь пару сотен франков, к тому же со дня на день ему должны были выдать зарплату, а значит он мог одолжить мне необходимую сумму. До рассвета мы обсуждали этот вопрос, само собой обильно орошая его спиртным. Когда я добрался до постели, голова у меня раскалывалась и казалось, что в ушах скрипуче трезвонят все вестминстерские колокола одновременно. Мне снился грязный Лондон, укутанный роскошным снежным одеялом, и каждый встречный радостно приветствовал меня, желая счастливого Рождества. Разумеется, по-английски.

В ту же ночь я пересек Ла-Манш. Эта была та еще ночка, доложу я вам. Все попрятались по каютам и там дрожали от холода. У меня с собой была стофранковая бумажка и какая-то мелочь. И все. Мы с Фредом решили, что, добравшись до места, я ему телеграфирую, а он сразу вышлет мне деньги уже в гостиницу. Я сидел в салоне за длинным столом, прислушиваясь к разговорам. Я судорожно размышлял, каким образом растянуть эти сто франков на подольше, ибо сомневался, что Фред сможет немедленно достать необходимую сумму. Обрывки фраз, доносившихся до моего уха, подсказали мне, что все разговоры сегодня вертятся вокруг денег. Деньги. Деньги. Всегда и везде одно и то же. Надо было случиться, что именно в этот день Англия, кривясь, словно от изжоги, выплатила долг Америке. Англия всегда держит слово. Это пережевывалось со всех сторон, я был готов придушить всех этих англичан за их распроклятую честность.

Я собирался разменивать стофранковую бумажку только в случае крайней необходимости, но вся эта околесица, что Англия держит слово, и то, что, судя по всему, во мне узнали американца, достали меня с такой силой, что я заказал пива и сандвич с ветчиной. Это повлекло за собой неизбежное общение со стюардом. Он хотел узнать мое мнение о сложившейся ситуации. Видно было, что он считал тяжким преступлением то, что мы сделали с Англией. Больше всего я боялся, как бы он не взвалил ответственность за происходящее на меня, раз уж меня угораздило родиться в Америке. На всякий случай я сказал, что понятия ни о чем не имею, что меня все это не касается и что мне абсолютно безразлично, заплатит Англия долг или нет. Но он не успокоился. Нельзя так наплевательски относиться к тому, что происходит у вас на родине, даже если эта родина и совершает ошибки, – пытался донести до меня законопослушный стюард. Плевать мне и на Америку, и на американцев, отозвался я… Нахально добавив, что во мне нет ни грамма патриотизма. Проходивший мимо моего столика мужчина при этих словах остановился и стал прислушиваться. Я решил, что это либо шпион, либо сыщик. Я немедленно сбавил тон и повернулся к своему соседу по столику, который тоже попросил пива и сандвич.

Он с явным вниманием воспринял мое антипатриотическое высказывание, поинтересовавшись, откуда я и что намереваюсь делать в Англии. Я ответил, что хочу отметить здесь Рождество, и затем в порыве откровенности осторожно спросил, не знает ли он, где найти самую дешевую гостиницу. Он объяснил, что долгое время отсутствовал и вообще не слишком хорошо знает Лондон, а в последние годы живет в Австралии. На мою беду, рядом случился стюард, и молодой человек, оборвав себя на полуслове, начал допытываться, не знает ли тот в Лондоне какой-нибудь приличный, недорогой отель. Стюард подозвал официанта и задал ему тот же самый вопрос, и тут-то подошел похожий на шпика человек и опять прислушался. По серьезности, с которой обсуждался этот вопрос, я понял, что допустил серьезную ошибку. Подобные вещи нельзя обсуждать со стюардами и официантами. Ощущая на себе подозрительные взгляды, пронизывающие меня насквозь, как рентгеновские лучи, я залпом допил пиво и, словно желая доказать, что деньги волнуют меня меньше всего, велел принести еще. Повернувшись к молодому человеку, спросил, не могу ли угостить его. Когда стюард вернулся с напитками, мы увлеченно обсуждали вельды Австралии. Стюард заикнулся было насчет гостиницы, но я прервал его, сказав, чтобы он выбросил это из головы. Это всего лишь праздное любопытство, добавил я зачем-то. Мое заявление поставило его в тупик. Несколько секунд он стоял, не зная, что делать, и неожиданно, в порыве дружеских чувств, заявил, что с удовольствием пригласит меня к себе, в собственный дом в Ньюхейвене, если я надумаю задержаться там на ночь. Я от души поблагодарил его, попросил не волноваться за меня, пояснив, что мне все равно нужно добраться до Лондона. Это совершенно не важно, повторил я. И вновь ошибся, ибо непостижимым образом это стало важным абсолютно для каждого из присутствующих.