Виллем Херманс - Воспоминания ангела-хранителя

Потом он осмотрел радиатор и увидел, словно реализовалось его предчувствие, что в решетке застряла большая пуговица из темно-коричневого материала. Пуговица от пальто. Он вытащил ее и стал рассматривать, держа двумя пальцами. Это была пуговица не с четырьмя дырочками посередине, а с двумя. Чья-то заботливая рука в свое время пришила ее к тому пальто, от которого она оторвалась. Рука матери, сказавшей: иди сюда, деточка, я пришью тебе к пальто пуговицу. Мать вдела в иголку самые крепкие нитки, какие только нашла, и пришила к ткани, на ножке из ниток. Вот так, теперь не скоро оторвется!

И пуговица не оторвалась. В роковой час нитка выдержала, но пуговица вырвалась вместе с клочком ткани.

Светло-бежевой ткани.

Светло-бежевой.

– Это правда, – пробормотал он. – Надо убираться подальше.

– Дважды глупец, – сказал я, – убираться подальше, когда на твою родину напал враг, какое же это раскаяние в содеянном! Иди в полицию!

– Явившись в полицию с повинной, я лишусь своего авторитета и не смогу больше приносить пользу отечеству.

Впрочем, что произойдет, если он сам явится в полицию? Арестуют ли его? Разумеется, нет.

– Ведь это был несчастный случай. Явиться с повинной в полицию, а потом уехать в Англию, избавившись от этого груза на совести, вот что ты должен бы сделать, будь ты поумнее, чем есть, – сказал черт.

– Именно это и было бы отъявленным лукавством, – сказал я, – потому что в таком случае Добро окажется для тебя уже полностью недостижимым.

Эти слова заметно успокоили Альберехта, но между тем он осознавал еще одну вещь, совсем из другой оперы: если он явится в полицию, то не сможет держать это в секрете от Сиси. Значит, придется во всем признаться Сиси? Которая и так не слишком-то его любит… Машина Альберехта выехала на проезжую часть, а он даже не глянул в зеркало заднего вида. Мимо промчался грузовик с солдатами, удивительно, что грузовик не поддал машину Альберехта.

Война! Что такое война? Опасность, подстерегающая на дороге, умноженная на опасность, грозящую с воздуха. Фонтан возможностей для людей, которые, как Альберехт, больше всего на свете хотели бы разом погибнуть, но не знали, как это сделать. «Надо поехать на побережье, – думал он. – Чтобы найти там корабль. Опасно? Умереть в поисках женщины, которую я люблю, – последний смысл моей жизни, единственное, ради чего я хотел бы умереть. Смысл жизни человека равен тому, за что он хочет умереть». Понимал ли это кто-нибудь до него? А если понимал, то выразил ли это в тех же словах? Альберехт не помнил ничего подобного.

– Не помнишь ничего подобного! Чудило! – крикнул я ему в ухо. – Разумеется, смысл жизни – умереть, чтобы лицезреть Иисуса!

Но ухо Альберехта было закрыто для моих слов.

Навстречу ему ехала рота солдат-самокатчиков, вооруженных практически только велосипедами. У переднего солдата на руле висел еще и барабан. За ним следовал солдат с маленькой медной трубой, на которой он сейчас не играл. У большинства не было шлемов. Последний вез на плече флагшток со скрученным флагом. Солдаты ехали друг за другом длинной цепочкой. Альберехт держался как можно правее, до смерти боясь, что опять вызовет у военных недоверие, что его задержат и начнут допрашивать. Но ничего такого не произошло, он проехал мимо всей колонны, а солдаты так и не обратили на него ни малейшего внимания. Никто из них не смеялся и не кричал.

Куда они направлялись? И сколько еще пройдет времени, прежде чем они все погибнут?

Вот бы его призвали в армию. Но человеку, занимающему такой высокий пост, как он, дается бронь. Ему не надо было являться на призывной пункт, когда объявили мобилизацию.

ПРОКУРОР – какая же это профессия!

Альберехт не отличался красноречием. Он был приятным собеседником в гостиной, в кафе, когда немного выпьет, но не таким оратором, который способен увлечь аудиторию, держать внимание слушателей, находящихся от него дальше, чем на расстоянии вытянутой руки.

В молодости, работая адвокатом, он несколько раз терпел поражение. И тогда им овладела простая мысль: «Я нахожусь не с той стороны стола с зеленым сукном. Не хочу проигрывать». И Альберехт решил занять место с другой стороны стола с зеленым сукном. Едва его желание сбылось, как он обнаружил, что роль общественного обвинителя отнюдь не противоположна роли защитника.

Иногда он утверждал в своих речах полную чушь, и подозреваемым, несмотря на тонко продуманные выступления адвокатов, выносили обвинительные приговоры. У него сложилось впечатление, что судьи слушают его почти так же вполуха, как и адвокатов. Но самым удивительным было не это. Он намного больше изумлялся, читая в газетах такие фразы: «Прокурор, опасаясь, что добыча вот-вот выскользнет у него из рук, выдвинул соображение, что подозреваемый…»