Виллем Херманс - Воспоминания ангела-хранителя

– В клетчатое пальтишко? – переспросил Альберехт.

– Что-что? – не расслышал Эрик. – Ты весь дрожишь. Что с тобой?

– Я спросил: в клетчатое пальтишко?

– Да. Они уточнили: в мелкую клетку. Нооо… ты позеленел, как привидение.

– Пальтишко какого цвета?

– Беж, светлый беж. Тебе плохо?

– Я не болен. Немного проголодался и совсем не спал.

– Не буду тебя задерживать, – Эрик снова посмотрел в записку. – Волосы светло-русые, нос прямой. Внешность совершенно не еврейская.

Эрик оторвал глаза от записки.

– Ты ее когда-нибудь видел? – спросил Альберехт.

– Нет. На шее у нее, возможно, была золотая цепочка с шестиконечной звездой Давида. Ее родители были убежденными сионистами. Лейкович, впрочем, тоже сионист. Ты слышишь, что я говорю, Берт? У тебя такой вид, будто до тебя ничего не доходит.

Он взял Берта за локоть.

– Возьми эту записку. И советую пару часиков поспать.

Эрик спустился с тротуара на проезжую часть, обошел свой «дюзенберг», открыл левую дверцу, чтобы сесть на водительское место; его голова уже почти скрылась в машине, когда он снова встал и развернулся всем корпусом к Альберехту.

– Берт! Как ты знаешь, я в свое время уклонился от военной службы. И отсидел за это два года. Угадай, что я собираюсь сделать? Пойду запишусь в армию.

– Но ты же не умеешь держать винтовку.

– Я готов задушить их голыми руками.

Альберехт сидел за рулем, держа в руке записку, врученную ему Эриком, и ничего не делал. Он слышал, как Эрик заводит двигатель. Затем настала тишина. Альберехт в неподвижности ждал момента, когда Эрик наконец-то уедет. Эрик завел мотор еще два раза и только после этого уехал. Но и тогда Альберехт еще долго сидел, не шевелясь.

Бежевое пальто? Но ведь это была шерстяная ткань грязно-желтого цвета. Или эти люди не видели, какое пальто она надела, выходя из дома? Но могли бы и проверить задним числом, какие предметы одежды остались висеть дома. Или они дальтоники? Может быть, речь идет все-таки о другой девочке? Светло-русые волосы? А у той девочки волосы были светло-русые? А какого цвета у нее были глаза?

Он развернул записку, но не смог разобрать почерк Эрика. «Зачем мне стараться? Я эту девочку видел, а Эрик нет. Он просто записал то, что понял, про вещи, о которых сам не имеет представления, как пишет большинство писателей».

Альберехт почувствовал, как глаза его наполняются слезами. Мысленно он захныкал, как дитя малое: «Господи, ну почему же такое случилось». Его рука с запиской так задрожала, что невозможно было прочитать даже аккуратно написанные слова.

Листок был исписан карандашом в разных направлениях, кончик карандаша в нескольких местах прорвал бумагу. Золотая цепочка с шестиконечной звездой? Он не видел ничего подобного.

– Сложи записку во много раз и постарайся сделать так, чтобы она потерялась, как потерялась девочка. Что тебе мешает? – сказал черт.

Но я сказал:

– Ты уже чудовищно бездушно бросил в кусты саму девочку. Неужели ты хочешь уничтожить даже ее описание? Не сегодня-завтра ты снова встретишься с Эриком. Он наверняка опять заговорит о том же, и выяснится, что ты не помнишь ее приметы. Что скажет Эрик?

Трясущимися руками он спрятал записку в жилетный карман. Это я-то не помню ее приметы, подумал он. Я знаю их лучше, чем Эрик. Пальтишко было грязновато-желтого цвета, а не светло-бежевого.

– Не падай духом, – сказал черт, – может быть, ты задавил другую девочку.

Ну и ну! Хитрости, на которые пускается черт, не были бы такими отвратительными, если бы люди не попадались на его самые примитивные ложные аргументы. Рука Альберехта перестала дрожать. На душе стало чуть легче. Другой цвет пальтишка в описании примет он воспринял как подтверждение, прямо-таки доказательство того, что совершенное им преступление менее ужасно, чем он думал до сих пор.

– Глупец! – заорал я ему в ухо. – Твоя вина от этого не становится меньше. Какая разница, кто прав: приемные родители, которые говорят о бежевом пальто, или ты, которому от волнения померещилось желтое пальто!

Он вспомнил, что до сих пор не осмотрел свой автомобиль внимательно, чтобы удостовериться, что от наезда на девочку на нем не осталось следов.

Стиснув зубы и морщась так, как будто он откусил от какого-то ядовитого плода, Альберехт открыл дверцу машины и выставил ноги наружу.

На площади было тихо-тихо. Только стая скворцов перелетала с дерева на дерево. Освещение было такое красивое, какого он, сова по природе, почти никогда раньше не видел. Разве это не утешение, нашептывал я ему, такое ясное небо в такой злополучный день, как сегодня? Ведь жизнь стала бы невыносимой, если бы еще и небо хмурилось. Он сделал глубокий вдох, подошел к правой передней фаре машины и присел на корточки, чтобы получше осмотреть бампер, крыло и радиатор. Спереди на машину налипло множество расплющившихся мошек, вокруг каждого насекомого высохшая капелька крови. На бампере не бросалось в глаза ничего особенного. На крыле он заметил несколько пятнышек ржавчины. На краске две царапины, которые еще не успели покрыться ржавчиной. Попытался вспомнить, видел ли он эти царапины раньше. Но не вспомнил. В конце концов решил – или вообразил, – что они были здесь уже неделю назад.