Георгий Гулиа - Три повести

Даур точно во сне. Вино ему горше зелья. Он готово выплеснуть его наземь. Однако лучше выпить, напиться до бесчувствия. Какой жестокий этот Согум! Кого он заподозрил, несчастный? Саиду, бедную Саиду…

Даур припоминает милые девичьи черты, очаровательные, полные света и жизни. И он говорит громко:

— За твой успех, Согум! За твое здоровье, Темур!

Даур пьет полными стаканами, и наливает, и снова пьет.

Вино никогда по-настоящему не успокоит. Мимолетное притупление чувств, мимолетное примирение с жизненными невзгодами редко обманывало людей в стране, где родился и жил Даур Айба.

У тех, кто трудится в поте лица своего, вино появлялось на столе как дар гостеприимства, возведенного в культ. Особые свойства приятного напитка ценились здесь лишь постольку, поскольку они умножали веселое застолье. И Даур позволил увлечь себя: за вином мысли раскрываются свободней, а некоторые условности, неизбежные среди трезвых, почти исчезают за бутылкой.

Темур и Согум поведали о своей жизни. Судя по количеству восклицаний, междометий, плевков, которыми сопровождались их рассказы, земное существование крестьян было незавидным. По мнению крестьян, в мире существуют две черные силы, которые угрожают людям: султан и князья Диапш-ипа (по словам Согума) или султан и князья Мартаны (по утверждению Темура). Как видно, между Диапш-ипа и Маршанами разница та же, что между чертями длиннохвостыми и чертями короткохвостыми. Иными словами, все князья — одного поля ягоды…

— Послушайте, — сказал Темур из Дала, — я, можно сказать, попал в западню. Назад мне нет дороги: Маршаны сотрут в порошок… Как вам это нравится?

— Очень нравится, — заметил Согум, — так же нравится, как медведь человеку, который угодил под брюхо косолапому… — Он постучал пальцем по стакану, надвинул башлык на самые брови. — У каждого нынче есть горе — у старого и молодого. Горе, я бы сказал, бежит за нами, как хвост за собакой. Не отстает от нас!

Темур собирается что-то сказать, но Согум не дает ему и рта раскрыть. Как бы извиняясь за свою болтливость, он мягко кладет руку на широкое плечо Темура.

Даур глядит в стакан: мало вина, и оно на самом донышке, и с донышка глядит лицо Даура. Не нравится ему этот Даур, что на донышке, — раскисший, с мутными глазами…

Согум вздыхает.

— Слушай, Даур, — начинает он, — всем предназначено хлебнуть горя — время уж такое! Ты, я полагаю, не из тех, кто говорит: шагай, беда, да не в мои ворота! А еще скажу: ты парень не слюнтяй. О таких, как ты, есть хорошая пословица: «Сам огонь — и счастье в ладонь». Дескать, не пройдет счастье мимо молодца. Понял?

Даур отрывает глаза от собственного отражения. Малопонятное’ предисловие Согума ему не по душе. При чем тут беда? При чем тут счастье?..

А Согум продолжает:

— Значит, вот ты какой!.. А тетю твою я видел вчера… Как же! Хорошая женщина, дай бог ей здоровья. Выпьем за нее, что ли?

Выпили стоя. Раз хорошая тетя — надо пить стоя: так предложил Темур. Однако не похоже, что разговор о тете закончен. Напротив, разговор только начинается…

— Как она поживает? — спрашивает Даур.

— Неплохо…

— Передавала что-нибудь?

— В том-то и горе, что да… Приходит ко мне, а я все уже наперед знаю: как-никак, живу под боком. Спрашивает, поеду ли в город. А я решил ехать из-за этого черта лазутчика, и дай, думаю, заодно меду продам да Бирама повидаю… Ты давно не видел свою двоюродную сестру?

— С год.

— А брата?

— Совсем недавно.

— Какая была сестра! — воскликнул простодушный Согум. — Писаная красавица. Ты понимаешь? Подходит дня три тому назад судно к самому берегу. Сходят с него янычары и черт знает что творят…

Он с жаром допил вино, а стакан бросил в угол: стекло разлетелось вдребезги.

Даур сидит, что называется, ни жив ни мертв — все теперь ясно без слов. Харчевник, безмолвно слушавший посетителей, торопится к ним с кувшином вина. Даур отстраняет руку услужливого хозяина, с трудом проглатывает горькую слюну.

Согум пытается успокоить молодого человека.

— Возьмем хотя бы меня, — говорит он. — Где мои братья, спрашивается? Вы думаете, они были такие же, как я? Как бы не так! — Он встает, чтобы жестами подкрепить свой рассказ. — Торкан, скажем, стройный, как тополь, плечистый, шея крепкая, как у буйвола, глаза словно у серны. А Тамел? Крепыш наизнаменитейший, кожа бела, как у девушки, грудь льва, да и сам, сказать по правде, лев. Десять янычаров с превеликим трудом одолели его… А что говорить о Гаче? Кто его не знал? Где они, спрашивается? Проданы в рабство. Схвачены и проданы, как скот.