Эндрю Холмс - Клуб для джентльменов

Сиськи у Фортуны ручной работы, зато наглость — натуральная. И язык без костей.

Поэтому, видя, как насторожились ее товарки, я и сама настораживаюсь.

Очевидно, я чем-то ее задела — может, сама того не ведая, отбила хорошего клиента, — и теперь она хочет поквитаться.

Поскольку я молчу, Фортуна повторяет:

— Хайди, да?

Она похожа на педика в женской одежде. Губы — как две сосиски. Тоже угадывается рука не Господа, а господина в белом халате; что они туда закачивают — ботокс, коллаген или крысиное дерьмо? Вместо начисто выщипанных бровей, чуть ли не в середине лба, две черные полоски, изогнутые как логотип «Макдоналдса». И от нее всегда несет детской присыпкой. Если тебя может обидеть корова, от которой несет детской присыпкой, — значит тебя может безнаказанно обхамить кто угодно, даже ребенок, который только что выучился говорить «А пошла ты…». Покажу сейчас слабину — другие меня заклюют. Поэтому я отчаянно пыжусь и говорю:

— Да, меня зовут Хайди. И это мое настоящее имя.

Вышел неубедительный мышиный писк.

Но я чувствую себя такой больной и жалкой, что нет никаких человеческих сил глянуть Фортуне в глаза и оторваться по полной: «Что цепляешься, падла, сунь свой язык себе в жопу, если в пасти не помещается!»

Фортуна коротко оглядывается на остальных и говорит нормальным тоном, без подколки:

— Мы тут хотим тебя кое о чем попросить.

«Кое о чем попросить» звучит менее угрожающе, чем «кое-что сказать».

Тут же вспоминается сцена из какого-то фильма про тюрьму — там одного головастого парня другие заключенные нарядили писать за них письма домой. Как он ни отбивался, а таки стал тюремным письмописцем.

Может, и эти на меня что-то навесить решили — мол, раз ты такая умница-разумница и надутая зазнайка, мы тобой возьмем и попользуемся.

Я не хохочу и не матерюсь, как они.

Я не костерю последними словами посетителей и жадных халявщиц-официанток.

У меня нет детишек непонятно от кого и миллиона неудачных романов.

Сиськи не мешают мне проходить боком в дверь, и мое тело не безобразит ни одна татуировка.

Даже кольца в пупке — и того у меня нет!

Естественно, неприступная задавака! Воображает себя умней других!

К сожалению, на самом деле я не шибко умная и более приступная, чем хотелось бы, и имела однажды глупость проколоть себе бровь. Кончилось это нагноением, потому что пирсинг мы затеяли с моей подругой Лорой по пьяной лавочке, в моей спальне, раскаленной иглой. Где теперь эта Лора? Небось уже замуж выскочила…

Из стереоколонок бухтит «Кто эта девушка?». Я дурею от Мадонны, от запаха детской присыпки, курева и дешевых духов. Меня подташнивает, и, чтобы не грохнуться, я незаметно опираюсь правой рукой о туалетный столик. Впрочем, даже в таком состоянии я умудряюсь выглядеть надменной, поэтому я сознательно расцветаю самой доброжелательной улыбкой и говорю:

— Пожалуйста, просите.

— Это по поводу этой штуковины, — говорит Фортуна и показывает куда-то вверх за мою спину.

У меня перед глазами все плывет и качается. Я поворачиваюсь, смотрю вверх и недоуменно спрашиваю:

— По поводу какой штуковины?

— Да этой долбаной камеры, дорогуша! Шпионят за нами из Интернета. Мы надеемся, что ты за нас словечко замолвишь.

— Замолвлю за вас словечко? — повторяю я, теряясь в догадках, что они имеют в виду. Как же здесь душно, совершенно соображалка не работает!

— Ведь это, можно сказать, прямое нарушение этой… самой… частности. Жизни, значит. Так мало того…

Фортуна величаво складывает руки под своими грудищами, и я невольно на них таращусь. Дирижабли. Или подъемные мосты. Словом, что-то нечеловеческое.

— Мало того что они глазами похотливыми лезут в нашу святую частную эту самую… так еще они пялятся на нас даром!

Фортуну поддерживает одобрительный гул голосов.

— Можно сказать, мы ежеминутно теряем деньги. Бесплатная камера — прямо воровство из наших карманов! Интернетские пидермоты, можно сказать, рвут кусок изо рта наших детишек!

Тут я вспоминаю: не далее как вчера ночью Фортуна битый час прыгала напротив камеры, размахивала грудями и грозила «интернетским пидермотам» всеми возможными карами!

Только мне было невдомек, что речь не о стыдливости, а о том, что бесстыдство не приносит должного дохода.

Вот и сейчас Пэрис по-прежнему сидит на стуле — без трусов, с растопыренными ногами и вытаращенным на камеру окольцованным клитором. Есть бабы, в частную жизнь которых просто невозможно вторгнуться, потому как они ее не имеют!