Вацлав Серошевский - Якутскіе Разсказы.

— Стоялъ звѣрь… повторила толпа.

— Развѣ для промышленника трудно убить занятаго ѣдой звѣря? Но члены мои высохли отъ голода, но жилы мои ослабѣли отъ мученій и, скрадывая добычу, я чуть держалъ ружье въ трясущихся костяхъ. Когда пораженный пулей звѣрь прыгнулъ въ кусты, мы бросились за нимъ, точно волки… И вотъ: богъ помогъ — остались въ живыхъ, чтобы завтра умереть…

Тумара умолкъ, повѣсилъ голову и опять правою рукою погладилъ правое ухо. Окружающіе молчали. И казалось имъ, что слышатъ они въ этотъ мигъ напряженнаго вниманія плескъ каждой отдѣльной волны въ рѣкѣ, стукъ каждой отдѣльной вѣтки въ колеблемомъ вѣтромъ лѣсу. Вдругъ среди этихъ однообразныхъ звуковъ пронесся звукъ отличный, заставившій всѣ лица просіять. Всѣ повернули головы туда, откуда онъ прилетѣлъ.

Міорэ, молодой сынъ Сельтичана, нагнулся къ отцу и шепнулъ:

— Отецъ, наши идутъ!..

— Да — идутъ!..

Дѣйствительно: это шелъ обозъ.

Старики остались на мѣстѣ, но молодежь мало-помалу покинула кругъ и собралась на краю рощи, откуда лучше былъ видѣнъ отрядъ, уже появившійся въ скалистыхъ воротахъ долины.

Впереди, верхомъ на темно-рыжемъ оленѣ, ѣхала молодая дѣвушка. Ея богато украшенное серебромъ платье указывало, что она холена и любима въ семьѣ. Въ рукахъ держала она «копье — пальму»; распущенные волоса ея сдерживала на головѣ вышитая цвѣтными бусами и корольками діадема. Она очищала путь каравану, обрубая среди нависшихъ надъ тропою вѣтвей и сучковъ тѣ, которые могли задѣть за вьюки или платье ѣдущихъ. Когда она подымала оружье, лучи солнца зажигали на его лезвіи пламенный отблескъ, который точно блуждающій огонекъ, носился нѣкоторое время надъ ея головою, плавалъ съ боку рядомъ съ серебряными украшеніями, покрывающими ея грудь, пока брошенный умѣлой рукой не потухалъ въ зелени кустовъ.

— Хока!.. Хогай!.. — вскрикивала всякій разъ восхищенная молодежь. Около дѣвушки кружились два черныхъ пса, которые поминутно то выскакивали далеко впередъ, то останавливались и возвращались, высматривая, обнюхивая и не оставляя ничего безъ вниманія. Позади дѣвушки тянулась длинная вереница навьюченныхъ оленей. На нѣкоторыхъ сидѣли люди: — молодыя и старыя женщины, подростки, наконецъ, дѣти, привязанныя къ горбамъ животныхъ поверхъ вьюковъ — зашитыя въ мѣха, толстыя, жирныя, неподвижныя, точно домашніе боги.

Въ самомъ хвостѣ каравана два вооруженныхъ промышленника при помощи собакъ гнали стадо запасныхъ необученныхъ животныхъ и самокъ съ телятами.

Шумъ, гамъ, топотъ, тревожныя похрюкиванія оленьихъ матокъ, отыскивающихъ отставшихъ дѣтенышей, бряцанье бубенчиковъ и колокольчиковъ, подвязанныхъ къ шеямъ передовыхъ животныхъ, возгласы людей, перекликающихся между собою или призывающихъ къ порядку стадо, все это, повторенное отголоскомъ долины, сливалось въ ушахъ слушателей въ знакомую пѣсню довольства и богатства привольной кочевой жизни. Глаза ихъ разгорѣлись и они не могли уже сдержать возгласовъ удивленія или порицанія, вызываемыхъ образами и лицами, проходящими мимо, точно цвѣтныя, летучія тѣни.

— А вотъ старуха Ніоренъ!..

— Славная старуха!..

— Такими бывали раньше тунгускія женщины…

— Сказываютъ…

— Посмотрите, какъ ловко оленемъ правитъ…

— Еще-бы… Говорятъ родила недавно Сельтичану сына — это лучше…..

— Ничего лучшаго не вижу — жена Маянтылана еще старше, а родила…

— Молчите, вотъ Саля, невѣстка старика, про которую складывали пѣсни…

— Развѣ она и теперь ихъ не стоитъ!..

— И то правда…

— Болтайте, болтайте: услышитъ Міорэ — онъ вамъ задастъ!..

— Что-же онъ намъ сдѣлаетъ? Мы его не боимся!

— Смотрите, смотрите: Ляубзаль!.. Упадетъ.

— Правда! — олень диковатый!.. Напрасно посадили мальчика…

— Молодецъ мальчуганъ — увидите: будетъ онъ у старика лучшій…

— А Чунъ-Мэ?

— Мцы!.. Чунъ-Мэ… Чунъ-Мэ… — со вздохомъ проговорили нѣкоторые, вспоминая красавицу съ пламеннымъ клинкомъ надъ головою.

— Слышно, — князь сватать ее намѣренъ для сына…

— Эхъ! не дастъ старикъ любимой дочери князю, не отдастъ…

Когда проѣзжалъ старшій сынъ Сельтичана, извѣстный промышленникъ и стрѣлокъ, прозываемый «Отблескъ льдовъ», разговаривающіе почтительно умолкли. Наконецъ, исчезъ въ далекой рощѣ послѣдній олень каравана и лѣсъ сомкнулъ за ними свои колышущіяся вѣтки.

Сельтичанъ поднялся и, попрощавшись съ присутствующими легкимъ кивкомъ головы, уѣхалъ. Это значило, что онъ вскорѣ ждетъ всѣхъ къ себѣ.