Вацлав Серошевский - Якутскіе Разсказы.

Якутъ припалъ къ заваленкѣ, колотилъ въ стѣну руками и ногами, отрывая покрывающіе ее навозъ и глину. Наконецъ, онъ замеръ, весь сосредоточившись въ слухѣ.

Тутъ близко, сейчасъ за тонкими лиственными балками, онъ чувствовалъ, почти видѣлъ, какъ двое людей, тяжело дыша, боролись, онъ слышалъ стукъ ударовъ, трескъ костей, еще разъ услышалъ чей-то слабый, жалобный стонъ, который наконецъ замеръ навѣки ужасной, медленной гаммой агоніи. Хабджій продолжалъ прислушиваться, и долго въ ушахъ гудѣлъ этотъ стонъ, хотя въ юртѣ уже господствовала тишина.

Онъ очнулся лишь тогда, когда какіе-то вооруженные всадники окружили его юрту.

Его стали разспрашивать, но онъ, ошеломленный, только бормоталъ что-то непонятное. Пріѣхавшіе, осторожно заглянувъ въ юрту сквозь щели и окна, выломали дверь топоромъ и ворвались во внутрь.

На полу лежалъ трупъ убитой Керемесъ.

Изъ зіяющей на груди раны еще струился ручеекъ коралловой крови; цѣлая лужа ея собралась въ углубленіи.

Надъ этой ужасной лужой, скорчившись, сидѣлъ хайлакъ и плескался въ ней рукой.

– Масло пахтаю – казалъ онъ съ кривой, противной усмѣшкой. – Якуты бросились на убійцу.

– Позволь! позволь мнѣ его убить! – молилъ Хабджій, обнимая колѣни князя.

Но тотъ оттолкнулъ его…

Тамъ, гдѣ рѣка «Широкая» 25)впервые выбѣгаетъ изъ скалистыхъ ущелій на болѣе просторную долину, вблизи воды, среди небольшой, поросшей муравою полянки, стоитъ украшенный рѣзьбою деревянный столбъ. У этого столба ежегодно собираются съ окрестныхъ горъ бродячіе тунгусы. Еще по дорогѣ соединившись въ крупные отряды, гдѣ сотни оленей и десятки людей сплетаются въ живописныя, подвижныя ленты, они являются въ долину многочисленной, веселой толпой, и говоръ ихъ голосовъ, и шумъ ихъ жизни заглушаютъ на время рокотъ рѣчныхъ перекатовъ. Огни стойбищъ, разсбросанныхъ полукругомъ у подножія горъ, образуютъ тогда среди лѣса въ сумеркахъ вечера красивую діадему золотистыхъ блестокъ, перевитую нѣжной весенней зеленью и сѣрой прозрачной тканью стволовъ и сучьевъ.

Хорошо въ это время въ горныхъ долинахъ: комары и овода не мучатъ еще ни людей, ни животныхъ — тамъ прохладно и уютно, а между тѣмъ все уже расцвѣло и только вверху, на гребняхъ горъ, умѣряя жару, лежатъ нетронутыми зимніе снѣга. Надъ снѣгами блѣдное прозрачное небо уже не меркнетъ ночью, не зажигаетъ звѣздъ, а только горитъ одной продолжительной зарей, соединяющей закатъ минувшаго дня съ восходомъ будущаго.

Непрерывно въ продолженіи слишкомъ недѣли толпится на полянѣ у столба народъ; собираются на совѣтъ старшины, родовые начальники, почетные старики — обсуждать общественныя нужды и бѣды, взимать ясакъ и распредѣлять тяготы. Между темъ молодежь веселится — танцуетъ, ухаживаетъ, устраиваетъ скачки и состязанія. По долинѣ несутся крики, смѣхъ, слышны удары топора, пѣніе, топотъ бѣгущихъ оленей, свистятъ ременныя «момоки», забрасываемыя на рога предназначенныхъ на убой животныхъ, звенятъ стеклянныя и серебряныя украшенія на груди женщинъ, являющихся всюду, гдѣ трудъ, гдѣ жизнь.

Такъ бывало искони.

Случился, однако, отмѣнный годъ, когда, не смотря на то, что людей уже много собралось въ долинѣ, шумъ рѣки не терялся въ ихъ говорѣ, не видно было ни играющей на майданѣ молодежи, ни мечущихся изъ стороны въ сторону оленей, не слышно ни пѣсенъ, ни смѣха. Даже общія сходки устраивались какъ-то неохотно и люди собирались по большей части отдѣльными кучками у отдѣльныхъ палатокъ. Лица большинства были грустныя, взглядъ тупой, разговоръ лѣнивый. Смѣхъ и шутка, такъ любимые тунгусами, рѣдко теперь гостили въ кругу разговаривающихъ — они бѣжали, упорно встрѣчаемые общимъ равнодушіемъ.

Собравшіеся не разбредались, однако, а ждали съ нетерпѣніемъ прихода старика Сельтичана, въ отсутствіи котораго сходъ не рѣшался разбирать главныхъ вопросовъ. Между тѣмъ старикъ что-то медлилъ.

— Не ѣдетъ старикъ, не ѣдетъ… и не пріѣдетъ! брюзжалъ толстый промышленникъ, сидя въ кругу другихъ на полянкѣ у огня. Это былъ мужчина лѣтъ пятидесяти, на тунгуса непохожій, немного рыхлый и полный, одѣтый по-якутски и якутскимъ серебрянымъ поясомъ подпоясанный, важный, знающій себѣ цѣну, богачъ. Кому охота посѣщать погибающихъ!.. добавилъ онъ и надулъ губы.

— Передъ судьбой, князь, не уйдешь!.. отвѣтилъ мрачно сидящій противъ него по другую сторону костра, бѣдно одѣтый, какъ мѣдь темный, какъ горный лишай морщинистый старикъ.