Вацлав Серошевский - Якутскіе Разсказы.

— Это вѣрно!.. согласился третій. Не уйдешь… не спрячешься!.. Я-ли не бѣгалъ, я-ли не прятался?! И что же?.. Извѣстное дѣло, — заговорилъ, волнуясь, разсказчикъ и въ сотый, можетъ быть, разъ сталъ описывать исторію своего несчастія, всякій разъ выслушиваемый съ одинаковымъ вниманіемъ. Когда пришло извѣстіе о падежѣ, я кочевалъ въ вершинахъ Буръ-Янгы. Я какъ разъ собирался спуститься въ долины, но, услышавши, медлилъ. И богъ долго миловалъ меня, и я возгордился… Вдругъ разъ ночью разбудилъ меня трепетъ сердца. Сонный прислушиваюсь: слышу не то выстрѣлъ, не то громкій зовъ. Высунулъ голову изъ отверстія постели: и опять — не то шумъ въ лѣсу, не то отдаленные выстрѣлы. Собаки тявкаютъ и воютъ, точно увидѣли медвѣдя. Вышелъ я изъ палатки, смотрю, — сіяетъ луна, псы бросились къ ногамъ моимъ, а въ глубинѣ долины какая-то огромная тѣнь, минуя горы, шла въ низовые лѣса. Я закрылъ рукою глаза, неспособный глядѣть. Сердце у меня колотится, точно птица, не могу двинуться отъ испуга…

— Охъ!.. вздохнули слушатели.

— И что-же: сто оленей пало заразъ!.. Не дожидая свѣта, въ ту же ночь мы снялись съ мѣста. Бѣжали мы безостановочно, а стада между тѣмъ таяли. Раздѣлилъ я ихъ на три части, разослалъ въ разныя стороны, и что-же: черезъ нѣсколько дней явился сынъ, а вскорѣ за тѣмъ дочь съ пустыми руками. Я рѣшился бѣжать на край свѣта: есть-же гдѣ-нибудь мѣсто, куда не забредаетъ никто. Отъ павшихъ не бралъ ничего — даже недоуздковъ. Такъ и бросалъ… Когда палъ передовой, я не снялъ даже со лба узорчатой опояски, наслѣдованной отъ прадѣдовъ…

— Охъ!..

— Сильно тогда плакали женщины, — продолжалъ ободренный сочувствіемъ разсказчикъ, — но такъ совѣтуютъ русскіе купцы, говоря: не хорошо брать что-либо у его жертвъ — онъ всюду найдетъ, отыскивая свою собственность. Я послушался и, бросая, уходилъ. Наконецъ, я зашелъ такъ далеко, что самъ испугался… Наврядъ-ли былъ тамъ кто-либо до меня. Нѣтъ деревьевъ, даже кустовъ нѣтъ — одни камни, да снѣгъ, да вѣтеръ… Нельзя было разбить палатки по недостатку жердей, а послать за ними назадъ въ лѣсъ я боялся… Подъ уступомъ скалы выкопали мы яму въ снѣгу и такъ жили. И было намъ хорошо, и начинали радоваться, такъ какъ моръ прекратился. Прошелъ день, прошелъ другой и ни одинъ олень не заболѣлъ. Ожидаемъ молча, въ тревогѣ… Не то что говорить — думать избѣгаемъ «о немъ»: авось и «онъ» насъ позабудетъ! Оленей съ глазъ не спускаемъ, идемъ куда они идутъ, какъ чукчи, ночуя среди стада. Такъ прошло нѣкоторое время. Уже жена стала улыбаться и я самъ подумывалъ, что все будетъ хорошо, что немногое современемъ умножится, какъ вдругъ опять, какъ тогда, разбудило меня безпокойство сердца. Какъ тогда сіялъ мѣсяцъ и было кругомъ свѣтло и тихо. Олени, собравшись въ кучу, спали въ снѣгахъ. Кругомъ отъ утесовъ ложились тѣни; только одна тѣнь не отъ камней, а сама по себѣ одиноко висѣла въ воздухѣ…

— Охъ!..

— Я выползъ осторожно съ постели, зарядилъ ружье и, не одѣваясь, нагой сталъ скрадывать «его». «Онъ» не замѣтилъ меня и, стоя на камняхъ, глядѣлъ на мое добро. Только, когда въ торопяхъ, становя сошки, а чуть зашумѣлъ, «онъ» обернулся и устремилъ на меня свои огненные глаза. Я выстрѣлилъ туда межъ нихъ… Что затѣмъ случилось — не знаю. Не знаю ударилъ-ли онъ меня, или дыханіемъ обвѣялъ, только пролетѣло мимо меня что-то, точно буря. Когда я очнулся, у меня не было больше оленей… Тумара былъ бѣденъ.

Разсказчикъ умолкъ, махнулъ рукой, вскочилъ на ноги и остановился въ кругу слушателей съ головой, опущенной на грудь, съ выраженіемъ скорби въ чертахъ.

Болѣе молодые изъ присутствующихъ тоже поднялись. Только старики не тронулись съ мѣста, и уставившись глазами въ тунгуса, ждали продолженія.

— «Ну и чтожъ?!.»

Тумара поднялъ голову, открылъ ротъ и вдругъ въ тотъ мигъ, когда взоръ его скользнулъ въ даль за предѣлы круга сидящихъ, на лицѣ его выразилось недоумѣніе, губы задрожали, а изъ глазъ покатились слезы.

Всѣ сію-же минуту обернулись туда, куда онъ смотрѣлъ. Тамъ, облокотившись на горбъ бѣло-молочнаго оленя, стоялъ старый, сѣдоволосый тунгусъ, въ старинномъ, узорчатомъ національномъ платьи. Сзади за нимъ, придерживая въ поводу верхового оленя, стоялъ похожій на него лицомъ и одеждой юноша.

Сельтичанъ!.. воскликнули всѣ, увидѣвъ ихъ, — наконецъ-то ты пріѣхалъ, отецъ нашъ!.. А мы думали, что ты покинулъ насъ гибнущихъ! Что новаго? Что слышалъ и видѣлъ ты за хребтомъ? Что подѣлываютъ люди Мемель? Живутъ ли еще или, какъ мы, послѣднимъ дышутъ дыханіемъ? Что ты намѣренъ дѣлать, господинъ нашъ? Приходишь одинъ или съ народомъ? Возвратишься-ли въ горы, иль уйдешь къ морю?..» спрашивали прибывшихъ.