Вацлав Серошевский - Якутскіе Разсказы.

– Собака! Укусила! Чего воешь? – крикнулъ наполовину гнѣвно, наполовину со смѣхомъ Костя, вытирая текущую по лицу кровь.

– Убитъ!.. Мертвъ! Спасите!.. – стонала Керемесъ; но якутъ, придя въ себя, уже оттолкнулъ ее и закрылъ голову сорванной занавѣской.

Въ углу что-то бормотала испуганная Упача. Керемесъ, оглушенная всѣмъ, что произошло, сидѣла на землѣ, опершись плечами о кровать.

– Что жъ это, ты долго будешь нюни разводить?! Невинность какая! подумаешь – барышня… Вставай! вставай и ты! – крикнулъ хайлакъ Хабджію, толкая его ногой; но дикарь оскалилъ зубы и укусилъ его сквозь сапогъ.

– Собака!.. собака!.. настоящая собака!.. – весело кричалъ Костя, снова толкая его:

– Ррр!.. рр…

Якутъ вскочилъ, весь дрожащій, съ пѣной у рта.

– Брысь! – крикнулъ, поблѣднѣвъ, разбойникъ. Онъ отступилъ назадъ и схватился за ножъ…

На этотъ разъ ему самому пришлось поставить чайники и заварить чай; молока и масла онъ велѣлъ принести якуткѣ: онъ отдалъ приказаніе такимъ грознымъ тономъ, что та не осмѣлилась ослушаться.

Жизнь начинала возвращаться въ прежнюю колею. Керемесъ выдоила коровъ, Хабджій поднялся съ земли и одѣлся.

– Ты, братъ, не смотри на меня, точно съѣсть меня хочешь, вотъ лучше чайку напейся, – говорилъ ему съ улыбкой Костя. – Я тебя проучилъ немножко, вотъ и все! Да изъ-за чего все это? Изъ-за бабы! Тьфу! Плюнь ты на это дѣло. Ты думаешь – на меня одного любила! Не вѣрь ты этому!.. У нея навѣрное ужъ сотни любовниковъ были! Развѣ ты не знаешь, что всякая баба только объ томъ и думаетъ, какъ бы мужа надуть! Не она ли первая ко мнѣ лѣзла!

– Врешь! Врешь! Убей ты меня, но все-таки врешь! – крикнула, обливаясь слезами, Керемесъ. – Ты меня силой взялъ.

– Те… те… те… – флегматично отвѣтилъ Костя. – А кто выгонялъ мужа по вечерамъ въ лѣсъ за коровами, чтобы оставаться наединѣ со мной!

Керемесъ умолкла, пораженная въ самое сердце.

– И ты ему вѣришь? Вѣришь? – настойчиво спрашивала она мужа, подавая ему налитую чашку чаю. Тотъ молчалъ, но чашку взялъ только тогда, когда Керемесъ поставила ее на столъ.

Якутка рыдала, спрятавъ голову въ подушку. Хайлакъ смѣялся.

– Вѣрь ты ей, бабьи слезы – роса утренняя…

Но Хабджію вдругъ стало невыразимо жалко жены, и, не допивъ чаю, онъ схватилъ шапку и выбѣжалъ изъ юрты.

– Иди! иди! къ князю… жаловаться… – подтрунивалъ Костя, – да свидѣтелей! свидѣтелей не забудь прихватить… свидѣтелей!..

Хабджій, дѣйствительно, пошелъ къ князю. Голодный, оборванный, избитый, онъ Богъ знаетъ какъ долго тащился къ нему, несмотря на то, что разстояніе было всего въ нѣсколько верстъ.

Мать, жена и сестра князя просто ахнули, когда онъ пришелъ въ избу. Онѣ не узнали его: до такой степени былъ онъ измѣненъ страданіемъ. Самого князя не было дома. Онъ еще наканунѣ поѣхалъ съ работникомъ за найденной имъ вблизи мамонтовой костью.

– Должно быть, сегодня вернется. Пусть подождетъ. Но что у него за дѣло, и что это у него на лицѣ? – спрашивали, окруживъ его, женщины.

Якутъ говорилъ что-то непонятное, но обласканный и накормленный, онъ излилъ передъ ними свою душу.

Онъ разсказалъ имъ все, что случилось ночью, промолчалъ только о причинѣ и окончаніи этой сцены. Глотая слезы, онъ показывалъ имъ синяки и ссадины на своемъ тѣлѣ.

Женщины посмотрѣли другъ на друга и поняли все. Онѣ проклинали хайлака и выражали сочувствіе, кивая головами и восклицая:

– Всѣ такіе, эти пришельцы съ юга! и на кой чортъ ихъ сюда присылаютъ. За что насъ наказываютъ? За что? За какіе грѣхи? Пусть бы ужъ сидѣли тамъ, гдѣ разбойничали.

– Законъ! Такой ужъ законъ! – грустно промолвила старая, чуть не столѣтняя, ихъ мать, – законъ!

И онѣ замолкли, объятыя мистическимъ ужасомъ передъ этимъ таинственнымъ существомъ, имѣющимъ видъ печатной бумаги, а такимъ живымъ и могущественнымъ, что можетъ доставить людямъ безчисленныя страданія. Онѣ знали, что достаточно было одного этого слова, чтобы ихъ мужья опускали съ трепетомъ головы… Кто знаетъ, что тамъ напечатано въ этихъ книгахъ? Можетъ быть, такъ и должно быть?..

– Ну, и Керемесъ тоже! Кто бы могъ этого ожидать? Такъ онъ ее поймалъ?.. – настойчиво спрашивали онѣ Хабджія. – Какимъ образомъ это произошло? Какъ это было? Пусть разскажетъ! Давно уже?

Но якутъ, подъ вліяніемъ какой-то упрямой мысли, безпокойно вертѣлъ въ рукахъ шапку, которую ему еще недавно сшила жена. Недавно! Охъ, какъ это было давно! Давно уже. И уже никогда не вернется Я Хабджій вскочилъ и сталъ прощаться…