Борис Могильнер - Березонька

— Почему? Неужто это грех?

— Каждый плод в свое время созревает, — был ответ деда Клары Борисовны, который не любил повторять дважды. Сказал — и конец. Он тоже был резником-скотобоем. Слово деда считалось законом. Больше ни о чем с наследником толковать он не стал.

Борихайзик, как говорится, был настоящим сыном своего отца — яблоко от яблони недалеко падает. Паренек решил, что плод уже созрел. Без гроша в кармане, налегке, Борихайзик убежал из дому. Лишь под Овручем отец догнал его.

Дед Клары Борисовны мог бы, конечно, стянуть с сына штаны и наподдать как следует взбунтовавшемуся чаду, но у него достало ума понять, что отпрыск его во всем походит на него, что парень таки вырос из пеленок и березовый прут для него не самое страшное наказание.

— Голова учит задницу, а не наоборот. Хотя следовало бы хорошенько погладить это самое место пониже спины.

Он не был уверен, что слова в эту минуту могут помочь, и все же, глядя в глаза Борихайзику, строго сказал:

— Славненько, ничего не скажешь. Ищешь добро только для самого себя. Стало быть, здесь, в изгнании, ты покидаешь меня, свою мать, друзей… Значит, нам можно здесь быть, а тебе нельзя. Нет, дружок, так не поступают. Если бы все могли вернуться туда, тогда — пожалуйста. Когда настанет время, мы все уедем. Покуда же сиди тут… Вот что я тебе хотел сказать. Теперь поступай, как знаешь. Шагай. Держать не стану…

Борихайзик задумчиво стоял, опустив голову. «Может, и прав отец?» — спрашивал он самого себя. Скорей всего, да. И впрямь некрасиво. Если не все могут пока перебраться туда, значит, и он, Борихайзик, должен подождать. Он не лучше других, он — простой смертный…

Домой они вернулись вместе.

И тем не менее для Борихайзика это не прошло даром — отец женил его, тем самым привязав к дому, чтобы и мечтать не смел вновь рвануться из гнезда.

Наверно, оттого Борихайзик и возненавидел свою жену еще до того, как провел с ней первую ночь.

Привыкнуть к этой женщине Борихайзику так и не удалось.

Борихайзик, однако, не был бы самим собой, если б поддался обстоятельствам. Он дал себе обет — избавиться от супруги. В конце концов терпение лопнуло. Совершить задуманное было несложным делом. По религиозным законам еврей имел право дать развод жене даже по пустячным причинам — пересолила супруга суп, и это могло стать поводом к разрыву брачных отношений. Как же поступил Борихайзик? На лоскуте пергамента он написал слово «разведена», прикрепил к лоскуту веревочку и прикрепил к одежде жены. В один миг она перестала быть его женой. Просто и грубо.

Это произошло, когда Борихайзик взял в свои руки отцово ремесло — хазоке, то есть преимущественное право на аренду отцовского дела. Вторая жена Борихайзика, Малке, мать Клары Борисовны, была почти вдвое моложе мужа и имела все достоинства. Впрочем, один недостаток у нее все же был — длинный язык. Неустанной болтушкой оказалась она, даже заснуть молча не могла.

Богачом Борихайзик не был, но и не бедствовал. Как-то удавалось ему сводить концы с концами. От каждой зарезанной коровы и вообще от каждой скотины ему перепадала селезенка, кончик печени и порядочный кусок двенадцатиперстной кишки, кроме того, он получал еженедельно от общины трешку за работу. Этого, конечно, было маловато, но у него были кое-какие приработки. Он покупал ягнят, обрабатывал их шкурки, продавал и оставался с прибылью. Борихайзик вкалывал до соленого пота, не жалея сил. Он также занимался обучением местечковых парней, которые уже закончили начальную школу. Разумеется, гимназией учебное заведение Борихайзика не назовешь, но религиозное учение ребята познавали у него хорошо. Он был к тому же одаренным наставником. Репутация «вуза» Борихайзика в местечке была высока, все стремились попасть на его занятия. Конечно, кое-какую плату он имел с этого дела. Вот так, по крупицам, семья и собирала свои средства к существованию.

Борихайзик дружил с местечковым водовозом, которого любил, потому что был тот таким же тружеником, как и он сам. Водовоз любил задавать всевозможные вопросы, порою очень даже обидные. Однажды водовоз спросил, сощурив один глаз:

— Реб Борихайзик, вы когда-нибудь пробовали знаменитую запеканку или удовлетворяетесь коровьими кишками?

Борихайзик не рассердился и гордо ответил:

— Тот, кто благословил Авраама и Йицхока, научил и меня есть кугл из мяса…

Водовоз был не дурак и понял Борихайзика. Намек водовоза все же задел гордость резника. Мясо, мясо, всегда мясо… Грешить нечего, в народе правду говорят: от излишнего пользы не бывает. Его порою тошнит, когда его маленькая жена Малка возится на кухне с этим мясом. Сначала вымачивает его, потом густо солит, оставляя на доске на целый час, потом моет в семи водах и лишь затем начинает крошить. А когда это кушанье начинает издавать осточертевший запах, тогда, бедный Борихайзик, держись стоически, пока голод не пересилит отвращение. Пост, однако же, длится недолго — хочешь работать, уважай жратву. Именно ради этого Борихайзик отправлялся в синагогу на рассвете, чтобы обрести право поесть спозаранку — до молитвы еврею запрещалось кушать. Все местечковые думали: чуть свет, а он уже на ногах, на пути к молельному дому. Вот это набожность! Молиться Борихайзику приходилось с местечковыми ремесленниками, с портными, с шапочниками, с сапожниками — рядом с теми, кто начинает свой рабочий день рано утром. Среди них был его всегдашний спутник — водовоз. С ним-то Борихайзик и возвращался из синагоги домой, с удовольствием слушая его болтовню. Всякий раз балагур извлекал из своих запасников свежую прибаутку, выдумывал небылицы, а Борихайзик покатывался со смеху.