Абдулла Кадыри - Скорпион из алтаря

Старший дядя Абдуррахмана был мударрисом медресе «Ходжа Порсо», к нему-то и прибыл юноша, чтобы получить высокие знания и необходимое воспитание. Дядя-мударрис мог бы дать ему келью в медресе, но он взял Абдуррахмана к себе в дом и поместил его в своей михманхане. Так началось высшее образование Абдуррахмана…

Стены дядиной михманханы не смогли уберечь Абдуррахмана от разврата, царившего в то время в «священной» Бухаре. Абдуррахман спутался с разгульными молодчиками купцами и тайно от дяди предавался кутежам. Тайна эта наконец была раскрыта. Дядя-мударрис, не стерпев позора, выгнал племянника из дому. Абдуррахман раскаялся и просил дать ему возможность доучиться. Благодаря поручительству некоторых знакомых, он остался в числе учащихся и стал жить в медресе. Однако и в самом медресе среди студентов немало было охотников до разгульной жизни. И если в первые три года пребывания здесь Абдуррахман «развивал свою нравственность» среди купцов, то в последующие два года эту его «нравственность» успешно «усовершенствовали» студенты медресе.

Но через некоторое время от него отшатнулись даже обитатели медресе. Тогда Абдуррахман стал искать утешения в чайханах, среди всяких искателей приключений и наркоманов Перо не в силах описать образ жизни, которую Абдуррахман вел в последний период своего пребывания в Бухаре. Он прожил там еще около трех лет, и когда наконец распрощался со своей распутной молодостью, то был уже законченным развратником, прожженным негодяем и бесшабашным кутилой. У него уже росли борода и усы, лицо стало похоже на лепешку, облепленную муравьями, и пинцет больше не мог помочь ему [42] Гомосексуалисты выщипывали себе волосы на лице, чтобы казаться юными. .

Похождения недавнего прошлого теперь казались грязными уже и самому Абдуррахману, а в ближайшем будущем не видел он для себя ничего надежного и устойчивого. Несколько месяцев он был мрачен, подавлен и неохотно посещал занятия в медресе. Он пережил состояние тяжелого похмелья, от которого остается только душевная боль. Но он поборол эту боль и снова воспрянул духом. Засучив рукава, он весь отдался ученью, поставив перед собой цель изучить в совершенстве «Толкования» Акаида [43] Акаид — учебник по мусульманской догматике, составленный Наджмуддином ан-Насафи (1068–1142). .

Пережив этот период душевного разлада, Абдуррахман твердо решил строить свою судьбу без помощи пинцета для выщипывания волос, опираясь лишь на толкование священных книг, и свою единственную «идею» — заботу о собственном благополучии — облечь в ученые религиозные одежды. Пять лет он упорно высидел в сырой келье, заработав на всю жизнь худосочие и бледность, и к двадцати восьми годам окончил медресе. Видя перемену, происшедшую с Абдуррахманом, дядя-мударрис простил племяннику прежние грехи и даже на собственные средства устроил ему перед выпуском из медресе прощальную пирушку.

Готовясь к возвращению в Коканд, Абдуррахман был полон мечтаний об ожидавшей его там славе ученого, надеялся занять должность муфтия или казия. Ему казалось, что и вся родня готовится встретить молодого ученого с распростертыми объятиями.

Как влюбленный на свидание, спешил он домой и быстрее ветра домчался до своего города. Он думал, что весь Коканд соберется встречать его, на самом же деле у городских ворот его ожидали только три-четыре родственника да пара махаллинских стариков, известных своей добротой. Это был первый удар, нанесенный сладким мечтам Абдуррахмана.

Он приехал домой. Несколько дней он отдыхал и принимал визиты родных и знакомых, приходивших прочесть благодарственную молитву по поводу его возвращения. Но этого было слишком мало, если учесть, что демоны честолюбия оседлали его. К тому же все эти посетители были «голь перекатная», бедные родственники, студенты медресе да имамы из ближних кварталов. Не пришел никто из высшего духовенства, ни мударрисы, ни ученые законоведы, ни знатные беки, ни богачи не порадовали его глаз своим посещением. Это было вторым ударом для Абдуррахмана.

Некоторые знакомые не посетили его, отговариваясь «недосугом», но он ждал, что, по обычаю, его пригласят на вечер, устроенный «в его честь». И эта надежда оказалась пустой. «Плыть из дома в дом, от угощения к угощению», как это рисовалось в мечтах, ему не удалось, пришлось ограничиться лишь приглашением нескольких бедных родичей, которые с трудом наскребли кое-что для угощения. Это был третий удар.