Абдулла Кадыри - Скорпион из алтаря

Имам, по-прежнему глядя вниз, неопределенно качнул головой. Самад-букак, нахмурившись, посмотрел на Сафара-ткача.

— Э-э, что ты брешешь, Сафар! — сказал он. — Мы одно говорим, а ты другое болтаешь.

— А что вы говорите?

— Говорим, что все это только слухи, говорим, что на эту должность нужен ученый человек.

— А Анвар разве не ученый?

— Грош цена его учености!

— Ошибаешься, Самад, — сказал Сафар-ткач, — учености его позавидовать можно. А что он печется о бедняках, так тут ему только спасибо скажешь!

— О ком это он печется, чтоб ему пусто было?

— Обо всех, — сказал Сафар. — Да вот он и мне самому помог, дай бог ему долгой жизни!

— Как это он тебе помог?

— В прошлом году, примерно в это время, — сказал Сафар, — я вынес на базар восемь кусков бязи. Не знаю уж, донес ли кто об этом, или у сборщика налогов руки зачесались, только этот нечистый пристал ко мне и отобрал бязь, которую я хотел продать. Уж как я его молил: «И отец твой хороший, и мать твоя хорошая, и я ведь не торговец, а кустарь — сгореть моему дому, если не так!..» Куда там, и слушать не стал, сказал, что бязь мою забирает в возмещение закята [41] Закят — подать, взимаемая мусульманским духовенством с верующих под видом «очистительной» милостыни для бедных. за целый год, и ушел с ней. Что поделаешь! Вернулся я домой ни с чем. Жена и ребятишки, ждавшие меня с покупками, перепугались даже, так я был расстроен. Товар пропал, на душе скверно, работать — руки не слушаются. Конечно, что пропало, того не вернешь, а душа-то болит. Да и денег нет. Подумал я тогда: не написать ли жалобу? Посоветовался кое с кем, и мысль мою поддержали, сказали, что неподалеку живет писарь из дворца, который может написать жалобу. Терять так уж терять все, сказал я себе, взял полкуска бязи, которая еще оставалась, сунул под мышку и, расспрашивая по дороге людей, отыскал писаря. Застал я его в тот момент, когда он только что вернулся из дворца, халат снимал. Вижу: молодой, красивый джигит, поздоровались: «Здравствуйте!» — «Здравствуйте!» Так вот и так, говорю, хотел бы написать жалобу небольшую, затем и пришел к вам. Вы же знаете, легче дождаться конца света, чем объяснить свое дело дворцовому писарю, а у этого джигита никакой важности нет, совсем простой человек. Выслушал он меня. «Хорошо! — говорит. — Все будет в порядке». В прошении надо было указать имя сборщика налогов, а откуда я его знаю, я описал только внешность, — джигит сразу догадался, кто это был, и написал его имя. «Теперь, говорит, идите домой, я сам подам эту жалобу. Ответ через два дня получите здесь у меня». Вот как все просто было. Я поблагодарил его, протягиваю полкуска бязи «за перо». Не берет. «Эх, думаю, видно, мало». «Если, говорю, моя жалоба будет удовлетворена, я не останусь в долгу перед вами, господин писарь». Все равно не берет. «Вот беда!» — думаю. А он серьезно так говорит: «Я не беру платы за прошение, забирай свою бязь». Есть же такие люди, Самад-ака! Дай бог ему всего самого лучшего! Ну, как говорится: «Не берешь золото, прими благословение», — и я поднял руки для молитвы. Однако послушайте, что дальше было. На второй день, вечером, готовил я основу на станке, вдруг стучат в дверь. «Войдите!» Входит человек с бязью в руках.

— Вы — Сафар-бай?

— Да, я.

— Вы подавали жалобу?

— Подавал.

— Как звали вашего отца?

— Мамат-бай.

Пришедший выложил передо мной бязь, ровно восемь кусков, — вся моя вчерашняя бязь.

— Получили вашу бязь?

— Получил.

— Прощайте!

— До свиданья!

Я, конечно, сразу понял, что это все хлопоты молодого писаря. Взял я по совету жены два куска бязи и отправился к нему. Вызвал его, выходит. Протягиваю ему бязь, благодарю, конечно, а он — ни в какую. «У меня, говорит, есть бязь, идите домой». Я тогда говорю: «Может быть, продать бязь и дать вам деньгами?» — «Нет, отвечает, и денег мне не надо, у меня свои есть». Ничего не захотел взять. Опять я его благословил и пошел домой со своей бязью. Ну, не ангел ли он, Шукур-суфи? Кому же и быть главным писарем, как не ему, Самад-бай! Благословение народа на нем. А благословение народа, как говорится, что озеро: «По каплям стекается, широко разливается». Правда ведь, ваша милость?

Имама всего передергивало, пока он слушал рассказ Сафара. Когда тот кончил, имам злорадно взглянул на зобатого Самада. Примолкший было Самад сразу вспылил: