Абдулла Кадыри - Скорпион из алтаря

Рано слушала Анвара, пристально глядя ему в глаза. Лицо ее выражало сочувствие.

— Анвар-ака, а если вы возьметесь за дело с добрыми намерениями, — спросила она, — если вы не пожалеете труда для блага народа, на вас ведь не будет греха?

— Это верно, — сказал Анвар, — но дело не в этом. Я хотел бы, чтоб это было так. Но другие ведь не будут следовать моему доброму примеру, значит, я не смогу быть спокойным и думать, что на мне уже нет греха. Если я убежден в одном, а все мои старания и стремления будут приводить к обратному результату, то я испытаю душевные муки, меня начнет мучить совесть. В этом вся трудность. Легко снять с себя всякую ответственность, это проще всего. Но когда попираются твои убеждения — это тяжело, Рано!

Рано, видимо, поняла главное, что мучило Анвара. Некоторое время она молча стояла возле него.

— Значит, вы не примете должности главного писаря? — спросила она, взглянув на его задумчивое лицо.

— Если назначат, приму…

— Даже, если вам это так трудно?

— Да. Потому что этого требует твой отец!

— А при чем тут мой отец? Разве ему даны полномочия решать это за вас?

Анвар только вздохнул в ответ на этот наивный вопрос, а потом, взглянув на Рано, сказал:

— Очень большие полномочия!.. — И опять вздохнул.

Рано больше не спрашивала. Казалось, она поняла, в чем дело. Протянув руки за скатертью и блюдами, она тихо спросила:

— Чай будете пить?

— Попозже.

Рано взяла блюда и пошла. Анвар проводил ее взглядом, очертания стройной девичьей фигуры отчетливо вырисовывались под атласным платьем.

— Рано, я не пойду к вечерней молитве!

Она остановилась на полдороге и улыбнулась ему.

— Может быть, я приду еще…

К вечерней молитве в крытом коридоре мечети собрались пока три человека. В углу, у самого входа в мечеть, сидел человек лет тридцати, в черном халате, бледный, с длинной черной бородой, которая висела, как торба, на маленьком его лице. Рядом с ним, распустив завязки легкого бязевого халата, поместился другой «благочестивый», человек средних лет, шею которого украшал зоб величиной с хандаляк [39] Хандаляк — небольшая круглая дыня. . Тут же был еще третий — с продолговатым лицом, в длинном, почти до земли, бязевом халате, с чалмой на голове. Первый был молодой имам мечети, почтенный ученый, мулла Абдуррахман, второй — известный в квартале сплетник Самад-букак [40] Букак — зоб, зобатый. , третий — муэдзин мечети Шукур-суфи. Самад-букак и Шукур-суфи смиренно слушали имама, который, тщательно подбирая слова и мягко скандируя, держал речь, подчеркивая особо важные свои мысли.

— В наше время, когда во дворце столько ученых и мудрых мужей, ей-богу, невероятно, чтобы такую высокую должность доверили невежественному мальчишке, даже не бывшему в медресе. Для того чтобы занимать это место, нужно очень многое. Прежде всего нужен зрелый ум, во-вторых — законченное образование. А юноша, о котором вы говорите, ходил в школу Салиха-махдума, и я сам учил его грамоте. Нет, мой разум отказывается верить этим слухам.

— Истинно так, ваша милость, — толкнул муэдзина локтем Самад. — Куда ему, этому парню, занять такую высокую должность? Но, как водится в наши времена… Мухаммад Раджаб устроил его во дворец… Он, как говорится, беленький, приглянулся Мухаммаду Раджабу, вот он его и приспособил для себя…

Имам слушал эти слова зобатого, опустив глаза.

— А я говорю, что люди говорят, — сказал Шукур-суфи сдавленным голосом. — Вот уж несколько дней, как в городе и стар и млад говорят только об его назначении.

— Э, суфи, разве людям заткнешь рот?

Говоря это, зобатый Самад надулся, и жилы на шее его напряглись. Имам, все глядя вниз, кивнул маленькой головой.

— Кто-нибудь из дворцовых распустил этот слух ради потехи.

— Все может быть, ваша милость.

В эту минуту в крытый коридор мечети вошел четвертый молельщик. Это был щупленький, сутулый человек лет сорока — пятидесяти. Звали его Сафар-ткач. Поклонившись имаму, он сел возле муэдзина, и, не совсем разобрав, о чем речь, вмешался в разговор.

— Слава богу, если этот джигит станет главным писарем, — сказал Сафар-ткач, не подозревая, в каком духе высказывались до него собеседники. — Это удивительный, благородный человек, он любит простых людей. Не правда ли, хорошо, если его назначат? Как вы считаете, господин?