Леонид Огневский - На другой день

— Куда? — спросил молчавший до этого Федя.

— В кино-то собирались идти.

— Не знаю…

— Нет, нет, — вся сжалась Наташа, — сегодня уже не до кино. — Происшествие за городом взволновало ее, насторожило, отбило всякую охоту куда-нибудь снова идти, веселиться. Не лучше настроение было и у других, поэтому Соловьев развез пассажиров по домам и сам уехал к старикам Кучеренко — там он уже с полгода жил в освобожденной Дружининым комнате.

Дома Наташа рассказала обо всем, что узнала, отцу; Павел Иванович резко поднялся со стула и долго ходил из угла в угол по комнате. Опоздал с комиссией! А ведь чувствовал, что у Михал Михайлыча гнойничок… Прорвался-таки нарыв и, можно сказать, при случайном прикосновении постороннего человека, девушки…

— Ух! — шумно выдохнула Тамара, вяло протягивая через письменный стол руку.

— Садитесь, рассказывайте.

— Было бы что рассказывать…

— Нечего? — Павел Иванович посмотрел на нее пристально. — Разве не задержали того, пижонистого? Вадимом, кажется, звать, ваш давний знакомый? Или Федот, да не тот?

Тамара погрызла ногти с облупившимся розовым лаком. Теперь ей было досадно и стыдно, что она без всяких доказательств, примет хотела поймать и разоблачить отъявленного врага. Втемяшится глупое в голову! Пока бегала за мифическим шпионом, вор-расхититель выскользнул из рук, спасибо милиции, не позволила далеко убежать.

— И что же успела проделать на подсобном воровская компания, выяснилось на следствии?

— А что делают мыши, когда кот Васька обленился, ухом не ведет?

И Тамара рассказала, как заворовались токмаковские агроном, бухгалтер и заведующий продуктовым складом Сперва по копейке, по рублю совали всяк в свой карман, примут из теплиц сто килограммов помидоров и огурцов, по документам проведут девяносто, за остальное деньги себе. Но аппетит приходит во время еды: стали сплавлять на сторону не только овощи, но и молоко. Прошлым летом даже маскарад с пожаром устроили, чтобы нажиться.

— Это когда у них сено на еланях сгорело?

— Сгорело! — хохотнула Тамара. — Дым был, а огня не было! На бумаге то они заготовили сено, сметали в стога да так же на бумаге и сожгли. В общем, обогрели руки. — опять хохотнула Тамара, — даже на пожаре в кавычках!

— А что вам, не понимаю, смешно? — с укоризной сказал Павел Иванович. Он и себя-то не меньше, чем ее, укорял — проворонил компанию жуликов.

Тамара тряхнула гривой желтоватых, подпаленных горячей завивкой волос.

— Прикажете плакать? Да ну их… к бесу! Они пакостили, а мы разбирайся, ночи не спи. Надоело! По крайней мере, было на фронте: привезут с передовой линии задержанного, ощупает его контрразведка "Смерш" — из фрицевской школы, шэпэ, еще тепленький! А тут… всякое барахло. Ну что с ним возиться?

— Пришьете статью — и делу конец?

— А что еще? Панькаться с ним? Ух! — обессиленно выдохнула Тамара. — Все люди как люди, одна я несчастная, с меня двойной спрос, ни от кого ни капли сочувствия. — Она достала из затасканной сумочки тюбик помады и принялась подкрашивать губы. — Я думала, хоть вы посочувствуете по-приятельски — вон какое тепло стоит, — Тамара кивнула на раскрытое окно с парусившей занавеской, — люди по паркам гуляют, за город ездят, отдыхают на воздухе, не одной же работой, будь она проклята, жить.

Теперь Дружинину было понятно, зачем пожаловала сотрудница прокуратуры.

— Оставим все это, Тамара Григорьевна, — сказал он, хмурясь.

— Ну ладно, пойду, — не обиделась она, — спасибо за добрый совет.

— Будьте здоровы, передавайте приветы старикам.

Вслед за Тамарой Павел Иванович вышел из заводоуправления. Хотелось дохнуть свежим воздухом, как-то подумать еще обо всем, что произошло. Но едва спустился по лестнице, чтобы пройти под тополя в скверик, — к подъезду подкатилась машина.

— А-ха, вас-то мне и надо! — воскликнул, выскакивая из передней кабины Абросимов. — Погибаю, Павел Иванович, одна надежда на вас.

Дружинин остановился.

— Не знаю, чем смогу помочь.

Сели рядом на скамью в тени ветвистого тополя.

— За город просится всем коллективом народ. "Сади, дирекция и партком, на грузовые машины и вывози, хотим дышать хвойным воздухом".

— Своего, положенного требует народ.

— Да, получается-то, Павел Иванович, смешно: живем в Сибири, а видим ее из окна, через одинарные рамы летом и двойные зимой. Но ведь транспорт…

— Транспорт? — Дружинин помедлил. — Транспорт, Михаил Иннокентьевич, придется выделить, уважить людей.