Тадеуш Доленга-Мостович - Мир госпожи Малиновской

В этом даже не было необходимости. Богне хватало собственных денег. Немаленькая зарплата и доходы от Ивановки приносили столько, что она могла и не рассчитывать на его помощь. Но он упрямился — и это тоже хорошо о нем говорило. Спорили они о другом. Эварист хотел будущий свой кабинет обставить современно, но, когда дал себя отговорить, а Богна нашла в антикварном магазине прекрасную бидермейеровскую мебель, он заявил, что это слишком скромно. Уже на следующий день он повел ее в магазин, где показал превосходный ампир. Стоила эта мебель дорого и не подходила к помещениям с низким потолком и небольшими комнатами, но Эварист утверждал, что мебель выглядит представительно, а потом заявил, что просто должен ее иметь.

Она уступила. Ее не убедил тот аргумент, что в скромном помещении старая мебель свидетельствует о зажиточном прошлом владельца. Скорее уступила она из-за воспоминания о его нищей комнате на Праге. Честный парень, который годами ограничивал свои расходы — даже слишком ограничивал — и заставлял себя обитать в таком-то сарае, имел несомненное право на ампирный антиквариат с позолоченной бронзой. Естественно, она ему этого не сказала. Утаила от него и то, что заглядывала к нему, допуская, что это его расстроило бы.

— Не ты ли, милая, нанесла мне визит вчера? — спросил он, а когда она, не раздумывая, возразила, он вздохнул с видимым облегчением: — Мне дома говорили, что приходила какая-то элегантная госпожа.

— Да? Эв… Я ревную! — пошутила она.

— Но я тебе клянусь, что понятия не имею, кто это был.

— Однако она знала твой адрес. Берегись! Принимаешь у себя элегантных женщин, а я этого не люблю, чудный ты мой парень.

Она смеялась и не обижалась за то, что он стесняется своей комнаты. Это свидетельствовало о его эстетическом чувстве, а прежде всего о том, что там-то он точно не принимал женщин. Он и вообще не был испорчен, чтобы не сказать «неопытен», но это лишь добавляло ему привлекательности. В комплиментах его не было изысканности, в его нежностях она чувствовала определенную жестковатость и отсутствие высокомерия. Казалось, он до сих пор сомневался в своих шансах. Эта робость, прикрытая тонким слоем притворной дерзости, весьма привлекала Богну.

При этом она чувствовала, что необходима ему.

— Наверняка, — говорил Эварист, — человек работал на износ, никаких расходов себе не позволял, но и жизненной активности не имел. Потому что — зачем бы? Ради кого?… Теперь, когда у меня будешь ты, я пойду вверх. Ведь не останусь же всю жизнь мелким чиновником. И глупее меня делали карьеру.

— Конечно, любимый, я уверена, что ты способен на большее, чем вести прием в фонде.

— Ты серьезно так думаешь? — спрашивал он с оттенком беспокойства.

— Совершенно серьезно. Вот увидишь, станешь еще министром, а то и миллионером.

— Отчего бы и нет? Только бы людям дать понять, только бы познакомиться с теми, кто может человека подтолкнуть вверх.

Были у него амбиции, она не намеревалась их отбирать, напротив. Сама она ждала от него если не миллионов и не министерского портфеля, то, в любом случае, достаточных талантов, чтобы занять серьезное положение.

— Мне приходилось сложнее, чем многим, — говорил он. — Родители мои были бедны. Я входил в жизнь без стартового капитала. Всякое начинание должно иметь капитал, а у меня было всего-то десять пальцев да школа. А на таком далеко не уедешь. Человек — такая же штука, как и бизнес, нет?… И связей у меня никаких не было, как и богатых родственников. Но как-то я сумел удержаться на поверхности, а теперь, даст Бог, лучше пойдет.

Действительно, все словно бы начинало к такому сворачивать. Перед тем как Богна покинула фонд, чиновники собрались, чтобы с ней попрощаться. В большом зале произнесли теплые речи, а поскольку свадьба должна была пройти тихо, без гостей, то пожелания Богне высказывали именно сейчас. Она была по-настоящему тронута. Среди сотни с небольшим человек в зале не было никого, кто не жалел бы, что она уходит. Начальник Корф сказал правду в своем сердечном обращении: это странно, но после долгого сотрудничества приходится отметить, что между уходящей коллегой и всеми прочими не было ни малейшей нелюбви, ни мельчайшего недовольства. И насколько же счастливой она себя ощущала, понимая, что в этих словах нет и тени преувеличения. В подразделениях фонда она чувствовала себя как в семье, и вовсе не потому, что все знали о ее влиянии на гендиректора, — любили ее саму. Каждый раз, когда она могла кому-то помочь, за кого-то заступиться, кого-то утешить, Богна всегда делала это с радостью.