Эльвира Барякина - Заговор молчания

«Ну я тебе еще покажу кузькину мать, — угрюмо думала Марика, шагая по залитому лужами перрону. — Климат ему наш не нравится! А мне, может, твой нос не нравится! И лохмы твои распущенные! Тоже мне викинг недобитый! Ты бы еще бороду до пояса отпустил, а потом указывал нам, как жить!»

Дополнительный поезд, провонявший сортир, опухший проводник в майке…

Марика сидела у окна и изо всех сил старалась не смеяться над Алексом. Ее преисполняло чувство превосходства туриста-походника над туристом-курортником: она знала, куда складывать багаж, где можно раздобыть кипятку и о чем разговаривать с попутчиками. Алекс же ощущал себя в плацкартном вагоне как жираф в тундре. Для него все было открытием: и торчащие с верхних полок сизые пятки, и влажное постельное белье, и густой запах домашней снеди, растекшийся по проходам.

Но больше всего его поразили попутчики-стройбатовцы — грязные, заросшие парни, одетые в телогрейки и некое подобие военной формы.

У них не было ни денег, ни продуктов, и Марика щедро делилась с ними своими припасами.

— Вы не стесняйтесь! Хотите вареную картошку? А курицу?

— Спасибо! — благодарил за всех невысокий паренек с черной щетиной на щеках.

Еда исчезла со стола с поразительной быстротой. Попутчики ожили, развеселились и, стараясь не материться при даме, принялись рассказывать о том, как они в каком-то лесу строили дом для «бати».

— Трудно было? — посочувствовала им Марика.

— А то! Десять дней на сухом пайке сидели.

— Кто эти люди? — спросил Алекс, когда странные попутчики вышли покурить.

— Это внуки партизан, — благоговейным шепотом отозвалась Марика.

— Что? — не понял тот.

— Понимаешь, во время Великой Отечественной многие партизаны забирались так глубоко в леса, что и не знали об окончании войны. Продолжали жить в лесах, девушек из деревень таскали, женились… Видишь, они как бы в военное одеты…

— Но такие грязные! — изумился Алекс.

— А ты поживи-ка с их в лесу! У нас до сих пор время от времени в газетах пишут: отыскалось очередное партизанское семейство. Старики уж все умерли, а их внуки-правнуки живы.

— Но почему они здесь, в поезде? — изумленно спросил Алекс.

— А их в Москву на комиссию возили. Опросили, документы выдали. Теперь учиться пошлют.

— Oh, man! [5] Ничего себе! (англ., жарг.) .

— Ты по-английски-то не говори! — толкнула его в бок Марика. — Им что английский, что немецкий — все едино. А на немцев у них рефлекс. Вообще лучше молчи!

Когда парни вернулись, Алекс смотрел на них уже совсем другими глазами.

Чтобы хоть чуть-чуть просмеяться, Марика схватила пакет с мусором и побежала в тамбур. Алекс вылетел за ней следом.

— Ты что, с ума сошла — одна ходить по такому вагону?!

И тут Марику прорвало — она расхохоталась так, что едва устояла на ногах.

— Что смешного?! — нахмурился Алекс.

— Да ничего. Я тебя просто пугать не хотела. Это не внуки партизан…

— А кто?

— Это… это амнистия!

— То есть?

— Ну, воры всякие, убийцы, грабители… Их досрочно освободили из лагерей, и теперь они домой едут. Ничего страшного.

До Алекса наконец-то дошло, что над ним подшутили.

Развернувшись, он пошел обратно в вагон, взобрался на верхнюю полку и сделал вид, что уснул.

Амнистированные уголовники (или кто они там были?) вышли в Бологом. А до этого все лопали, бренчали на гитаре и пели.

Марика активно участвовала в общих развлечениях.

— старательно выводила она тоненьким сопрано.

Марика нарочно циничничала, смеялась над неприличными анекдотами и одна (одна!) ходила курить с этими типами в тамбур.

Алекс видел, что она постоянно бросала на него заинтересованные взгляды: мол, как отреагируешь? Что скажешь? Но Алекс ничего не говорил. Чтобы ничем не выдать своих эмоций, он накрыл лицо газетой «Советский спорт» и уже оттуда, через потайную щелочку, подсматривал за ней.

Он уже сам был не рад, что отправился в эту поездку. На кой черт стоило так рисковать? Нарушать режим пребывания?

Ну да, конечно, Алекс надеялся, что общее дело хоть немного сблизит его с Марикой. Вопреки всему он не хотел отступать и упрямо шел к своей цели. Но о каком сближении можно говорить, когда она с самого начала связалась с какими-то каторжниками? Все повторялось: в школе она променяла его на Капустина, в посольстве — на типа в светлом костюме, здесь — на десяток парней в драных фуфайках.