Джика Ютеш - У нас в Крисанте

Бенони быстро снимает лампу с гвоздя и ставит ее на стол, а Михэлука, гордый тем, что может оказать Томеке помощь, уже приготовил ручку и чернила.

— Вырвать страницу из моей тетради?

Томека отрицательно качает головой и кладет перед ним двойной лист хорошей бумаги.

— Только ты, сынок, пиши разборчиво, — просит он, — и как можно красивее…

— Неужто надумал записаться? — удивляется тетка.

Но механик ничего ей не ответил. Он уже диктует с другого листа бумаги, который бережно держит в руках, как бог весть какую драгоценность. Тетка понимает, что сейчас не до шуток, и спешит зажечь вторую лампу.

«Я, нижеподписавшийся Некулай Томека, механик МТС, родился 16 января 1924 года в селе Зэворыта, волости Присэкань, района Бырлад, — старательно под диктовку Томеки выводит Михэлука. — Мой отец, Теренте Томека, был кузнецом, и в семье было пять душ детей и один погон земли, но и тот он продал кулаку Алдулаке Софрону из Присэкань, когда померли мои три брата от заразной хвори, что косила тогда детей.

Мой отец, Теренте Томека, работал кузнецом, пока не умер от чахотки, потому как всегда хворал. Мать, Саломия, осталась вдовой, без всякой помощи, с двумя малыми детьми на руках — со мной и с моим младшим братом Тудорицей, тем, что в засушливый год переехал в Хунедоару и стал там работать на доменной печи.

Я, Некулай Томека, закончил только два класса начальной школы в селе Присэкань, потому как у нас в Зэворыте тогда школы вовсе не было, школу открыли только теперь. Так что, когда умер отец, я больше не занимался. Мама отдала меня на работу к крестному Алдулаке Софрону, который арендовал мельницу у барина Паула Попеску. Там я обучился ремеслу у господина Франца, механика мельницы, который меня очень полюбил. Он меня одевал, обувал и спасал от рук крестного, а у крестного были очень тяжелые кулаки, да и злой он был как черт.

В 1943 году я ушел с мельницы крестного Алдулаке. Он выгнал с работы господина Франца, потому что тот стал старым и ненужным, а я тогда и сам не захотел у него больше оставаться. Нанялся я механиком на ферму Кристу Крисанты. Там мне повредили ногу, и я остался инвалидом из-за молодого Крисанты, который стрелял в меня из револьвера за то, что я хотел спасти из его рук одну несчастную девушку».

Тетка, которая до сих пор молча слушала, уткнув лицо в ладони, глубоко вздыхает:

— И про это, значит, пишешь!

Томека с досадой отмахнулся.

— Ты пиши, Михэлука, пиши дальше… «После раздела земли помещиков я сперва хотел вернуться в свою деревню, но не вернулся, потому что на вокзале города Бырлада встретил Емилиана Крисанту».

— Господи боже! — испуганно восклицает тетка.

Томека снова махнул рукой, чтобы не перебивала, и продолжает диктовать:

— «Я-то знал, что было извещение, будто бы он погиб на фронте, и тут, когда я его увидел переодетым в гражданское, пошел за ним следом, чтобы убить его. Но он ускользнул у меня из рук и убежал между вагонами, через железнодорожные пути… Упустил я этого преступника и фашиста, который причинил столько зла всюду, куда ступала его нога. Вот я и вернулся в Крисанту, чтобы подстеречь змею, когда она приползет в свою нору».

Тут тетка снова перебивает Томеку:

— Но он же умер! Умер он! — кричит она, ломая в отчаянии руки.

Ее тревога и отчаяние передаются и Михэлуке. Он с испугом смотрит на Томеку, и рука его цепенеет.

Томека сердится и укоризненно упрекает тетку:

— Перестань болтать, Олимпия! Ты что, помолчать не в силах? Мальчик так писать не может…

— Правда, мамочка, зачем ты его все время перебиваешь? — вмешивается в разговор Бенони.

Но тетка стоит, прислонившись к стене, и усталым, тихим голосом спрашивает:

— И зачем тебе понадобилось, Томека, все это писать? Помер и пусть лежит в могиле!

Но Томека ей не отвечает. Мрачно закуривает цигарку и говорит Михэлуке:

— Пиши, пиши, теперь уже немного осталось… «Потом я понял, что допустил большую ошибку и напрасно потратил столько времени, и так мучился на ферме, что даже приучился к цуйке. Может, я обознался и тот штатский, за которым я гнался на вокзале города Бырлада вечером 16 мая 1946 года, был не Емилиан Крисанта. Может, мне только почудилось, что это был он…»

— Правильно, тебе это только почудилось! — шепчет тетка.

— «Из-за этого я потерял столько лет и был в стороне от нашей рабочей партии, но теперь больше не хочу быть в стороне, потому что я рабочий, мой брат доменщик и моя мать, Саломия, — член коллективного сельского хозяйства. Это партия открыла нам глаза, избавила от всех страданий и мук и исполнила наши надежды на хорошую жизнь. Ват поэтому, товарищи, я вас прошу принять меня в партию, потому как я готов отдать жизнь, чтобы нашему народу больше не жилось так, как до освобождения, до 23 августа 1944 года».