Валерия Шубина - Мода на короля Умберто

— Ах, Прасковья из Московья от Васильевых дворов! Добытчица ты у меня! Давайте, братва, давайте!

— Гостеприимчивый какой! Хватил уже?

— Да вон она стоит… как мать родила… Ждет не дождется… — Бросил деревянное ремесло и ну теснить сундуки с дороги.

А ременные молодцы уж близко, у двери кряхтят. Молча указала Паня, куда нести тяжеленный сервант, ту минуту кляня, в которую связалась со старухой. Тут и соседи под руки лезут кто поглазеть, кто поспрашивать. А Паня вместо ответа пробубнит что-нибудь и сильней брови сведет.

Молодцов под конец даже зло взяло. Спины наломали на совесть, а чуть было свекор заикнулся: «Давайте, сограждане, спрыснем», — она цыкнула и на дверь показала. Свекор тоже опешил: такое событие, а она, как нежить, умчалась на пожарный манер.

Паня сама не ведала, куда сорвалась. Чудилось: неспроста свалилось чужое добро, видать, послано испытание, сильно ли совестью пала с того дня, когда вздумала жить хватовщиной. Помнила, что дом старушки на «Щелковской», с аптекой внизу. А квартира?.. Как-нибудь отыщет.

И вот дверь за дверью — с глазками, сплошные, обитые дерматином, а в ответ: «Вы ошиблись…», «Какая еще Милица Игнатьевна?», «Отродясь не бывало!»

На тот час маленькая школьница попалась Пане.

— Кого, тетенька, ищете?

Паня опять про седенькую, старенькую, с беретиком, в ботиках…

— Да это же из нашего подъезда бабуля.

И повела за собой. Сама вверх поскакала, а Паню оставила на втором этаже.

Отворил худощавый мужчина, беспокойный какой-то. Не успела Паня договорить, раздался свирепый голос:

— Опять дружки?! Черти рваные!

— Да тихо ты! — рявкнул беспокойный. — К Проскуряковой пришли.

Хозяйка не поленилась проверить, обнаружившись босая из-за портьеры. Увидев незнакомую, подалась назад и снова явилась, уже одетая и в тапках.

— Уж извините, только прилегла. Прошлая ночь тревожная.

Паня заволновалась.

— Да вы проходите. Вот ее комната. А ключ у нас. Саму-то «скорая» под утро забрала.

Не зря предчувствовала Паня недоброе. Только и промолвила:

— В какую больницу, миленькая?

— Да вы проходите. Васька, стул принеси! Чего дубиной стоишь? В Первую градскую.

Закрыла Паня глаза и сама не заметила, как очутилась на улице. А дождь по ней хлещет и хлещет.

Настала у Пани жизнь совсем никудышная. В больнице старушку она отыскала, да лучше бы к ней не являлась. От последней передряги и так еле держалась душа, а тут еще Паня предстала.

Чтобы не будоражить больную, в посещениях отказали. Делать нечего, покорилась Паня. О здоровье спросит, передачу отдаст и скорей к генералу — рыться в медицинских книгах, выискивать средство от перепуга. Генерал помогал ей, однако советовал нанять гомеопата: лечился у него от контузии после войны. Еще дал телефон врача, который пользовал магнитами. Приложишь к сердцу брусочек — и ровность находит, как будто на море без ветра. Денег на магнитик Паня не пожалела, как не скупилась и на продукты с рынка.

И вот примчалась в больницу, а старушки уж нет: померла. Сказывали, веселая была перед сном, о квартирке своей говорила. А ночью вдруг вскрикнула: «Мама!» Подбежали будить, а будить-то и некого. Думали, дочка ей Паня, говорили со вздохами. Слушая, Паня вспомнила старушкину долю, и слезы ее одолели.

Как отплакала, опамятовалась, поехала на «Щелковскую».

Соседи уже все знали и теперь сокрушались, что вот ведь не собрались навестить человека, а старушка-то тихая, безропотная была, второй такой не найдешь, стало быть, жди в подселение оглоеда.

Паня кивнула на добром слове и перед уходом спросила, не возьмут ли чего из старушкиных вещей. Соседи переглянулись и сказали, что им ничего не надо. Но Паня выбрала две черненые серебряные рюмки, ребристый самовар из красной меди и пожелтевшую книгу «Домашний быт русских цариц». Все это махом внесла им, не постучавшись. И на тебе! Четыре серебряные рюмки, такие же, как у Пани в руках, стояли на столе. При Панином появлении хозяйка, смутясь, набросила на них конец скатерти, рюмки попадали и скатились на пол.

С собой Паня взяла икону и похоронную одежду, которую нашла в отдельном чемодане.

Чтоб угодить покойной, Паня заказала отпевание и в гроб надумала положить икону.

В церкви, когда вышел молодой батюшка, долго не решалась к нему подступить, а едва подошла, он вдруг закричал:

— Зачем встала рядом?! Небось не на бульваре!

Икону Паня отдала черной монашке.

С ней да со свекром, да со старушкиными соседями поехали на кладбище.