Валерия Шубина - Мода на короля Умберто

— А вы кто?

— Как это кто? Диспетчер!!

— Лифт, что ли, чините?

— С какой стати?! — возмутилась Матвеевна. — У нас в подчинении штат механиков! Наше дело — сигнализировать. Вот когда мой муж работал диспетчером… Он действительно чего-то там ковырял.

Паня ухмыльнулась и пошла поглядеть, кого просвещает Матвеевна.

Вот тебе на! Незнакомая почтальонша! Паня поспешила за ней.

— Нет ли чего Стебуновой?

Почтальонша встала посреди двора.

— Стебуновой? Квартира 1? Открытка! Пляшите.

Паня вздохнула и выхватила открытку, в которой предлагалось выкупить ковер с такого-то по такое-то.

«Не пойду, — решила. — Вон свекор живет, ничего не боится, а мне и во сне нет покоя. Первый же милиционер заграбастает».

Посидела, подумала.

«Старалась, выкладывалась, а теперь церемониться?! Сама же слыхала разговоры в магазине: «Денег не жалко, лишь бы купить».

Засобиралась Паня в магазин. Совесть притишила: «На ковер иду поглядеть».

Кто кого объегорил, неизвестно. Грузинка из Кутаиси была довольна до смерти, что открытка за гроши досталась, еще и в гости к себе пригласила. Паня же радовалась, что с налету сплавила «товар».

Вернулась веселая. С шальных денег купила медовых пряников и четвертинку свекру.

А магазины точно прорвало. Месяца не пропустят — открытка.

Продала Паня четыре открытки. Настал черед последней, на польскую мебель.

Пришла Паня под вечер в магазин — и хоть тресни: ни одной кавказской души. Возле польского гарнитура стоит старушка, что листочек осенний, беретик на белой голове. Черенок у того беретика — будто высохший арбузный хвостик. У Пани духу не хватило предложить открытку, хотя по глазам поняла, что не от праздности старушка у гарнитура топчется. Все же попытала:

— Что, нравится?

— Нравится-то нравится… А толку-то?.. Я не шишка какая, мне бумагу не выпишут, чтоб без очереди… А очередь не осилю — стара.

— Внучка пошлите. Пускай для бабушки порадеет.

— Нету у меня, любезная, никого.

— Одни живете?

— Третий месяц, слава богу, одна.

— Отчего ж «слава богу»?

— У-у-у, песня долгая! Это я сейчас рассуждаю, а раньше — ни до чего. Домой было тошно идти.

Паня понимающе покачала головой:

— Соседи допекали.

Старушка нахмурилась, махнула рукой:

— Хуже, любезная. Сожительница! Чтоб ее мухи съели!

— Как это?

— Чего не бывает в жизни! На двоих дали однокомнатную квартиру. До той поры о ней знать не знала, слыхом не слыхала. Я всю жизнь угол снимала, а она-то у сестры жила, ясное дело, как кошка с мышкой. Состояли обе мы на учете в райисполкоме. У ней первой подошло время на площадь. Вызывают. Однокомнатную квартиру, говорят, одной дать не можем, а выбирайте себе такую же одинокую пенсионерку, вместе и поселитесь. Вот такие-то у нас на очереди. Кого хотите? Стала она перебирать: та скандальная, та нахрапистая, та еще какая-то. И остановилась на мне. Про меня ей уже говорили: тихоня, мол, слова не пикнет. Приходит она ко мне. Адрес разузнала, имя, отчество, всякие обстоятельства. Коробку конфет — на стол. Милица, говорит, Игнатьевна…

— Милиция?!

Старушка привыкла, что имени ее удивляются, покорно кивнула.

— Ну вот, Милица, говорит, Игнатьевна, давайте вместе жить. Обе мы пожилые, делить нечего, вдвоем вроде веселей. Квартира хорошая, на втором этаже, в новом доме, ванная, горячая вода — это не ваш сырой угол у земли. А с другой стороны, старикам внизу оно и лучше. Напротив окон садик. Цветочки. И от центра близко. Возле Бауманского метро. А мне уж больно надоело платить двадцать пять рублей каждый месяц! Пенсия-то грошовая. И дом, где проживала, мрачный. Со сводами. Еще при Петре Первом строили. Впотьмах даже ходить боязно. Всякие страсти мерещатся. Думаешь, кокнут — и поминай как звали. Хозяева, правда, ничего были. Старуха с дочкой. Они мне отгородили угол, покупали кое-чего в магазине, посуду давали. А тут дочка завела ухажера, того гляди, замуж выскочит, меня-то и попросят. И опять иди скитайся, попадешь на каких-нибудь алкашей или жуликов. И вдруг такой выход! Какая-никакая, а все ж своя квартира! А что вдвоем поселиться — меня не смущало. Привыкла с людьми, притерпелась, думала, с чертом сживусь. В исполкоме расписку взяли, что съезжаемся по доброй воле. Вот так-то…

Сначала она характер при себе держала. А потом вздумалось ей, что я у нее в приживалках. Торчу будто перед глазами нарочно, чтоб досадить. Квартиру, мол, ей дали, она и хозяйка. И люстра, и половик, и шторы — все мое, а шкаф свой, говорит, убирай, он только вид поганит. Иконку мою выкинула… Себя больно ученой ставила! А что я, что она — одинаково в бухгалтерии работали. Свою половину с балконом отгородила шторой, у меня темень от этого. Если в ванной или на кухне какое пятнышко, напустится, и все в третьем лице: «Она у меня дождется! Я ей мозги прочищу!» Стала есть меня поедом, хуже короеда. Записки пишет, всякие приказания. Летом я по скверикам околачивалась. А зимой куда?