Валерия Шубина - Мода на короля Умберто

Она пела без сопровождения — степенно, торжественно и в то же время бережно, словно боясь растратить себя раньше срока. Ни лампад, ни таинственного церковного полумрака, ни мерцающих позолотой икон… Но все это вставало за ее голосом, чудился даже хор — тонкие осторожные голоса, молитвенно прозрачные, а сквозь них — слабый прощальный звон… Последнее трепетание огня. Тихо. Свеча угасает…

В чем же загадка? Почему умирающий старец удавался Оле, а юноша-воин нет?

Загадка? Только не для Скуратова. Пересев поближе ко мне, он призывает:

— Не надо логики. «Взгляни с слезой благоговенья…» — И, оборвав декламацию, спрашивает: — Неужели тысячи поколений канули, не оставив следа? Что-то же передали нам христиане-предки. Некие атомы святости, веры… И вот Оля подсознательно проявляет их, хоть толком не знает, кто такой старец Симеон.

Оля, все еще отрешенная, пропускает мимо ушей последнее замечание, которое в другую минуту задело бы ее. Зато пианистка Ниночка тут как тут, с неизменным кокетством вопрошает:

— Владимир Дементьевич, а есть ли на свете что-нибудь… чего вы не знаете?

— Есть! Я не знаю, где Мика. Где этот негодяй! Мы собрались разучивать «Растворил я окно…». Я же чувствую, он лежит больной, в диком одиночестве, без ухода, без присмотра, чаю некому подать. Он же, балбес, не признает ни лекарств, ни врачей, ни цирюльников.

— Да он здоров как бык, — убеждает Ниночка, широко раскрывая глаза и тут же прикрывая их кукольными веками. Но и сквозь них искрится смех. — В прошлое воскресенье у нас на даче он деревья с корнем выворачивал.

— Это Мика умеет, — соглашается Маэстро. — Когда светлой памяти Барановский восстанавливал Крутицкое подворье, Мика, представьте себе, таскал ему кирпичи со всей Москвы. Как снесут памятник архитектуры, Миклуша тут как тут… А старинный кирпич — это вам не теперешний. Ни много ни мало — восемь килограммов! Однажды припер он машину консолей семнадцатого века, а какой-то негодяй позарился и сдал их в утиль. А в другой раз…

Маэстро принимает удобную позу, предвкушая удовольствие, которое доставит ему рассказ о Мокее Авдеевиче. А удержать себя он не может. Его уже захватило.

Вообще-то о рассказах Скуратова нужно говорить особо. Я было попробовала выделить их в отдельную главу. Но получилась настоящая околесица: вмиг они наполнились иной жизнью — не той, какую вдохнул в них Маэстро.

— Однажды в районе Арбата, на Собачьей площадке, рушили старинный особняк, и Мика явился за маркированными кирпичами. Чего он поперся туда на ночь глядя, не знаю. Тут его заприметил дворник… — И Скуратов, потирая руки, преображается в старого испытанного осведомителя, вертлявого и настырного. Он даже воздух вынюхивает. — Ага-а… Подозрительная темная личность. На развалинах… Видать, кладоискатель. Али буржуй недобитый, наследник кровопийских капиталов. Агент загнивающего империализма. Отщепенец, вражина, шпион. Ну я те покажу, как подкапываться под советскую власть. Что в таких случаях делает средний российский обыватель?

— Звонит в милицию, — подсказывает Ниночка.

— Правильно. Через несколько минут бедного Мику сцапали и в фургон. А потом целую ночь он пытался убедить блюстителей, что ни о каком кладе знать не знает и никакого плана дома у него нет как нет.

Даже Оля теряет невозмутимость и сердито качает головой.

— Ему, конечно, не верят, — продолжает Скуратов, — уж очень подозрительная борода да и вся внешность… служителя культа. Но, увы… Доказательств нет. Отпустили. Кажется, взяли подписку о невыезде…

Маэстро улыбается, ему приятно смотреть на молодые лица слушательниц. Их и на свете не было, когда крушили Собачью площадку… А он до сих пор слышит глухие удары чугунной бабы, которая громила стены. Роспись, мозаика, лепка — все пошло прахом. Как дрова, кололи кружевную деревянную резьбу, диковинные водолеи, камины с пустыми глазницами вместо часов. Разбитая львиная голова с торчащими гнутыми металлическими прутьями лежала у ног Скуратова. Бум… бум… бум… Раскачивание бабы напоминало движение колокола, какого-нибудь «Сысоя» в две тысячи пудов. Но звук?.. Тупой, короткий. Особенно варварский, когда Скуратов думал о том, что у церкви Симеона Столпника, неподалеку, тоже стоит экскаватор… Ждет… Теперь-то известно: если бы не Петр Дмитриевич Барановский с помощниками… Кто-то из них залез в ковш — не дал работать, кто-то кинулся в Министерство культуры — выбивать охранную бумагу. Прибыла власть, сам главбумбредмоссовета, махнул на маковки, венчавшие когда-то на короткое супружество крепостную актрису Жемчугову с отчаянным графом Шереметевым, и процедил сквозь зубы: «Раздолбали бы к черту… Все церемонитесь… Пару дней поорут и заткнутся». Церковь молчала. С тех пор как в ней заочно отпели Шаляпина, здесь не служили. Древний камень не мог открыть ничего пустому взору профессионального разрушителя. Не звучала в нем музыка.